«И я уверен, что «Миллениум» будет вашим».

«Не говори глупостей! Греческий Квадрата тебя ужаснет, но ты должен устоять перед соблазном переписать всё. У нас просто нет времени. Мы должны двигаться вперёд».

«У нас, конечно же, есть инструменты для проведения исследования», — сказал Филострат, когда они вошли в первую из многих комнат Дома Клювов, отведенных под обширную и роскошно обставленную библиотеку.

Да, именно из-за библиотеки Филипп разрешил мне здесь жить, чтобы у меня был лёгкий доступ ко всем этим книгам. До того, как Римское государство завладело домом, последними частными владельцами, конечно же, были Гордианы. Старик был одним из богатейших граждан империи, а его сын собрал потрясающую библиотеку – более шестидесяти тысяч томов, по крайней мере, так мне сказал главный библиотекарь. Он и его сотрудники прикреплены к библиотеке. Без них я бы и не надеялся найти что-либо. Говорят, это самая полная коллекция книг по истории Рима. Всё, от Геродота до Геродиана, и все мемуары, от Суллы до Септимия Севера.

«Никто после Севера не правил достаточно долго, чтобы написать мемуары», — задумчиво произнес Филострат. «Александр Север правил несколько лет, как и третий Гордиан. Но они оба умерли такими молодыми…»

«Да, ну, мне придется со всем этим разобраться — с безобразным концом Александра и его матери, а затем с великаном-варваром Максимином Фракийцем, а затем с первыми двумя Гордианом, отцом и сыном, а затем с бедными Пупиеном и Бальбином, исчезнувшими в мгновение ока, а затем с третьим Гордианом, мальчиком-

император, правивший шесть лет… что подводит нас к Филиппу и Тысячелетию Рима».

«Полагаю, — осторожно говорит Филострат, — что, имея дело с событиями, происходящими на памяти живущих, вам необходимо будет принять определенную… точку зрения».

«Ты имеешь в виду, что мне придется адаптировать повествование так, чтобы оно подходило императору».

«Говоря прямо».

Да, некоторые события вызывают вопросы. Но я не собираюсь писать ложь. Когда возникает спор или неловкая ситуация, я просто обхожу её стороной. Как сказал Берос? „Если сомневаешься, опусти“».

«Я полагаю, он говорил о цветистых или малопонятных словах, а не о неудобных фактах».

Тем не менее, я надеюсь, что «Тысячелетие» станет если не шедевром, то хотя бы чем-то, чем я смогу гордиться, и чем сможете гордиться и вы . В любом случае, у меня есть этот чудесный дом, в котором я живу, и замечательный друг, который мне помогает.

И эта замечательная библиотека в моем распоряжении, по крайней мере, пока книга не будет закончена.

Если Филиппу понравится книга, возможно, я смогу остаться здесь.

«Ты мог бы стать его придворным историком, а Филипп — твоим императорским покровителем.

— поскольку Домна была моей покровительницей?

"Почему нет?"

Если Филипп продержится ещё долго, подумал Филострат. Ни один император со времён Александра Севера не правил долго – дольше всех был молодой Гордиан, всего шесть лет. Империя была подобна неустойчивому кораблю, килеватому и содрогающемуся в шторм. Наряду с непрекращающимися угрозами со стороны варваров на границах, внутри империи мятежи и гражданские войны стали обычным явлением. Было много амбициозных полководцев и наместников провинций, готовых и жаждущих свергнуть Филиппа и занять его место. Единственным положительным моментом в этой ситуации было то, что в столь неспокойном мире люди всех сословий всё чаще обращались к мудрости и утешению Аполлония Тианского.

«Это прекрасный дом и великолепная библиотека», — сказал Филострат.

«Какая трагедия, что ваше семейное поместье на Эсквилине было уничтожено большим пожаром».

«Да. Представляешь, это было десять лет назад? Всё наше имущество в Риме сгорело дотла. Дом, мастерская — и многие художники и ремесленники оказались заперты внутри. А также…» — « Мой отец», — хотел он сказать, но дыхание перехватило, и голос оборвался. Воспоминания были слишком болезненными.

«Жизнь с тех пор стала нелёгкой. Конечно, пожар и хаос, который ему предшествовал и стал его причиной, останутся в книге — уличные бои, грабежи, поджоги. Ужасные дни. Вам повезло, что вас здесь не было».

«С тех пор, как я приехал, я видел много следов пожара: здания всё ещё лежат в руинах, пустые участки, заросшие сорняками. Но, похоже, здесь также много недавних построек».

«Перестройка домов, бань и акведуков занимала молодого Гордиана. Именно поэтому он не строил памятников. А Филипп сделал всё возможное, чтобы отмыть храмы, заделать выбоины и перекрасить статуи, чтобы к своему тысячелетию город выглядел наилучшим образом.

Его самым грандиозным проектом было восстановление гигантского озера Августа на другом берегу Тибра, настолько большого, что посередине находится остров. В рамках празднования Тысячелетия будут представлены знаменитые морские бои гладиаторов.

Помпей против пиратов, Август против Антония и Клеопатры при Акциуме и так далее».

«Я полагаю, что некоторые из участников действительно погибнут в этих учебных сражениях», — сказал Филострат.

«Конечно. Ты сейчас не в Афинах, друг мой. Это Рим».

В ту ночь, как это часто случалось, Титусу приснился пожар. Сон не содержал ни сюжета, ни точного места происшествия. Всё было в смятении, в удушающем дыму, в обжигающем пламени.

Он проснулся в холодном поту. Он прошёл через тёмный дом к балкону, выходящему на амфитеатр Флавиев и Колосс в сияющей короне. Город под полной луной выглядел странно нереальным, лишённым красок и зловеще тихим в эту холодную зимнюю ночь. Тишину нарушал лишь лай собаки, доносившийся откуда-то из Субуры.

Титус подумал о стоящей перед ним задаче: рассказать историю о времени и месте, знакомых ему по личному опыту, при этом не должно быть ни намёка на него самого или на его отца, безусловно, самого важного человека в его жизни. История – странная штука, подумал он, из-за всего того, что она оставляет в стороне. Она подобна спектаклю с горсткой актёров, в то время как в рассказе участвуют бесчисленные толпы.

Пожар, безусловно, останется в его истории, как и вызванные им разрушения, но огромный шрам, который он оставил в его собственном существовании, — смерть его отца — не будет упомянут.

Он мысленно вернулся к моменту, с которого должна начинаться его история, – к правлению молодого Александра Севера и его матери Мамеи. (Как включить её роль в повествование – особая задача, поскольку женщины почти не фигурируют в истории.) При них несколько лет всё шло довольно гладко, пока не пришёл вызов с Востока – агрессивная новая династия персов, правившая Парфянской империей, которая теперь правильнее называть Персидской. Молодой Александр в своём тщеславии возомнил себя достойным подобием божественного Марка – разве не убедительным доказательством тому была устойчивость государства? – и, на фоне персидской угрозы, у него появилась возможность подражать своим двум тёзкам, Александру Македонскому и Септимию Северу. Как Север взял Домну в поход, назвав её Матерью Лагеря, так Александр взял свою мать. Некоторые шутили об императоре, который всё ещё сосал грудь своей матери, но успех на поле боя заглушал любые насмешки.

Но результат оказался неоднозначным: трёхсторонняя атака на вражескую империю привела к уничтожению одной римской армии, второй – к возвращению в полном беспорядке, а третья (под командованием самого императора) не смогла нанести удар, когда представилась возможность. Тем не менее, мирное соглашение было достигнуто, и Александр поспешил вернуться в Рим, чтобы устроить триумф.

Затем начались неприятности со стороны старых врагов Божественного Маркуса — немцев.

Солдаты, сражавшиеся с персами, вернулись и обнаружили, что их дома вдоль северной границы сожжены и разграблены, а их женщины изнасилованы.

Александр и его мать поспешили на север, но когда Александр решил выплатить компенсацию немцам вместо того, чтобы сражаться с ними, негодование в рядах выплеснулось наружу, и войска провозгласили нового императора.

Максимин Фракиец был полной противоположностью Александру.

Он был огромным — некоторые говорят, ненормально большим, как будто его тело просто никогда не переставало расти — уродливым на вид, легко поддающимся гневу и очень низкого происхождения.

Некоторые даже называли его варваром, но он был всего лишь фракийским провинциалом с грубыми манерами и небольшим образованием вне армии, хотя как солдат он проявил себя превосходно.

В сотнях миль от Рима, на самом северном форпосте империи, в городе Могонтиак (названном в честь варварского бога), восставшие войска пришли за Александром. Двадцативосьмилетний император, его мать и несколько оставшихся им верных офицеров и гвардейцев были загнаны в их шатер и убиты. Александр Север правил тринадцать лет.

И снова правителя Рима выбирали солдаты, а не сенаторы.

Поставленный перед фактом, сенат не имел иного выбора, кроме как объявить его императором.

Максимин Фракиец яростно вёл войну с германцами и даже не удосужился посетить Рим. Его незначительная поддержка в сенате испарилась, когда он начал отдавать приказы убивать сенаторов (называя их предателями) и конфисковывать их имущество.

Заговор против Фракийца был неизбежен. Возникла тайная фракция в поддержку двух Гордианов, отца и сына, людей безупречной сенаторской родословной и служения государству, несметно богатых, высокообразованных и популярных среди римских граждан благодаря многочисленным гладиаторским боям и другим праздникам, которые они устраивали в городе. Оба Гордиана находились вдали от Рима, за морем, в Карфагене (где они пользовались одинаковой популярностью), управляя провинцией Африка. Восьмидесятилетний Гордиан был наместником, а его сын – легатом. В Риме Гордианы владели Домом Клювов, тем самым домом, в котором теперь жил Тит. Именно их библиотека окружала его каждый день.

В Риме сенат отменил империй Максимина Фракийца и объявил Гордиана и его сына соправителями, обладающими равными полномочиями, и с нетерпением ожидал их прибытия с войсками из Африки, чтобы защитить город от неизбежного нападения Максимина Фракийца.

Неожиданно войска в Африке оказались верны Максимину Фракийцу, а не Гордиану. Жители Карфагена сплотились в поддержку Гордианов и взялись за любое оружие, которое смогли найти, но оно не могло сравниться с солдатами. Гордианы были осаждены в Карфагене.

Сын погиб, сражаясь. Отец покончил жизнь самоубийством. Они правили императорами всего двадцать два дня.

В Риме началась паника. Гордианы были мертвы ещё до прибытия, а Максимин Фракиец, грозный император-варвар, шёл на Рим. Надвигалась кровавая бойня.

Поскольку жребий уже был брошен, в мартовские иды (неудачный день, как считали некоторые) сенаторы проголосовали за объявление войны Максимину Фракийцу. Они выбрали двух человек из своих рядов, чтобы те правили, подобно Гордианам, как соправители. Их полномочия были настолько равны, что оба стали бы верховными понтификами – такое разделение священного статуса никогда ранее не случалось. Как и Гордианы, избранные люди имели безупречную родословную: один обладал большим военным опытом, а другой – большим…

Опыт гражданской администрации. Их звали Бальбин и Пупиен.

Тит помнил, какое волнение испытал его отец, когда было объявлено о выборе Пупиена. Этот человек был дальним родственником и воспитывался недалеко от Рима некоторыми из родственников Тита, кланом Пинариев из Тибура, один из которых и стал первым назначением Пупиена на должность городского префекта. «Это великий день для Пинариев», — сказал Авл сыну. «Пока двоюродный брат Пупиен правит императором, у нас всегда будет друг во дворце, особенно теперь, когда городом управляет Пинарий».

Пупиен и Бальбин, если им удастся отразить натиск Фракийцев и остаться союзниками, обещали возвращение к тому, что многие считали золотым веком, – к правлению божественного Марка. Оба императора были большими поклонниками и подражателями Марка и его предшественника, Антонина Пия, без сомнения, самых мудрых и благородных людей, когда-либо правивших Римом. И, как и Пий, они уже приближались к старости (Бальбину было за шестьдесят, Пупиену – за семьдесят), и можно было ожидать, что, когда придёт время, они передадут трон достойным людям, а не кровным родственникам. Даже божественный Марк допустил ошибку, сделав наследником своего сына.

Пупиен был отправлен на север с армией, чтобы остановить Фракийца, прежде чем он сможет вступить в Италию. Город затаил дыхание, ожидая вестей о развязке, разрываясь между надеждой и страхом.

Затем возникла новая проблема.

Отчасти под влиянием сенаторской фракции, поддерживавшей Гордианов, отчасти извращённой сентиментальности народа, а отчасти преторианской гвардии (ревниво относившейся к тому, что сенат вернул себе прерогативу выбора императоров), возникло массовое движение, утверждавшее, что законным преемником умерших императоров в Африке может быть только человек гордиевой крови. Внук престарелого Гордиана жил в Риме и был выдвинут кандидатом.

Хотя мальчика звали не Гордиан, его сторонники называли его именно так. Ему было всего тринадцать лет — он был самым молодым императором Рима на тот момент.

Сторонники молодого Гордиана несли его на плечах и шумно устроили демонстрацию на Форуме, в то время как потрясённый Сенат обсуждал, что делать в здании Сената. Присутствовал Авл Пинарий. Титу, которому тогда было двадцать восемь лет и который ещё не был сенатором, разрешили войти и понаблюдать – формальное нарушение протокола, которое было проигнорировано в общей суматохе. Также был проигнорирован закон, запрещавший сенаторам носить оружие в зале заседаний. Состояние города

была настолько шаткой, что многие сенаторы открыто носили кинжалы для личной защиты.

После ожесточённых дебатов было решено, что Бальбин и Пупиен останутся верховными понтификами и сохранят титул августа, то есть старшего императора, а юный Гордиан будет назван цезарем, то есть младшим императором, и наследником престола. Окружённый своими сторонниками в сенате, Гордиан был допущен в зал заседаний. Увидев его, Тит подумал, как молодо и ошеломлённо выглядит юноша.