Авл резко вздохнул. Лицо было слишком далеко, чтобы разглядеть. Был ли это император или его двоюродный брат? Мысль о том, что это мог быть кто-то из них, ужасала.

«Я слышал, они отрубили голову его матери, — сказал ухмыляющийся мужчина. — И с ним сделают то же самое! Какова мать, таков и сын!»

«Да, отрубите ему голову!» — крикнул кто-то, и эти слова превратились в скандирование, подхваченное толпой. «Отрубите ему голову! Отрубите ему голову! Убедитесь, что он мёртв! Отрубите ему голову!»

Обнажённый труп исчез в толпе на тропе, затем образовался просвет, и раздался радостный крик: один из преторианцев, держа в одной руке окровавленный меч, поднял в другой отрубленную голову. На мгновение, несмотря на огромное расстояние, Авл ясно увидел лицо. Сердце ёкнуло в груди. Как хорошо он знал это лицо, ведь он часами пытался запечатлеть его в мраморе.

«Император!» — сказал он.

Кто-то рядом услышал это и крикнул: «Он больше не император , да?» Остроумие было вознаграждено взрывами смеха.

На дорожке преторианец с окровавленным мечом, ухмыляясь, словно комик, подносил отрубленную голову всё ближе и ближе к своему лицу, а затем небрежно поцеловал раскрытый рот. Ликующая толпа разразилась хохотом. Затем преторианцы по очереди перебрасывали голову между собой, пытаясь превзойти остальных в похотливой пантомиме, высовывая языки и целуя губы мёртвого Антонина. Один из преторианцев прижал голову к паху и начал вращать бёдрами, словно заставляя мёртвого императора заняться с ним сексом.

Их выходки какое-то время забавляли толпу, но вскоре люди подхватили другой лозунг: «Тащи! Тащи! Тащи по земле! По кругу!»

Прибыла упряжка лошадей, тянувшая колесницу без всадников. По её пышному убранству Авл узнал церемониальную колесницу, которая доставила

баэтил Элагабала к его храму, а император, направляя лошадей, шел задом наперед.

Двое смеющихся преторианцев взобрались на колесницу. Обезглавленное тело привязали за лодыжки к спине. Один из них щелкнул кнутом. Другой поднял голову Антонина. Лошади встали на дыбы и понеслись галопом.

«Жаль, что его муж не может управлять колесницей!» — крикнул кто-то.

Голос из толпы ответил: «Гиерокл был первым, кого они убили.

Погнался за ним, как за испуганной свиньёй, а потом вонзил ему копьё в зад, пока оно не вышло из живота! Его мать, суку, тоже зарезали.

«Знаешь, кому повезло? Зотик, тот, у которого не встал! Если бы он всё ещё был в городе, преторианцы отрезали бы ему пенис и задушили бы его им!»

«Но они выследили городского префекта и убили его. И ещё немало других из этой гнилой компании во дворце…»

Пока колесница мчалась по трассе, зрители, собравшиеся по всему треку, разразились овациями. На трибуны продолжали прибывать новые люди.

Колесница совершила полный круг. Преторианцы остановили лошадей и отцепили тело. Изуродованный труп представлял собой ужасное зрелище.

«Как тело Гектора, которое Ахилл протащил по стенам Трои», — пробормотал Филострат. «Прочитать такое у Гомера — одно дело.

А увидеть это своими глазами… — это совсем другое. — Он сглотнул и прижал кулак ко рту.

Авл взглянул на Филострата, бледного и больного, а затем на Тита. О чём думал и что чувствовал его сын с широко раскрытыми глазами в такой момент?

«Выбросьте это в канализацию!» — крикнул кто-то.

«Нет!» — крикнул другой. «Римское дерьмо слишком хорошо для сирийца! Выбрось его в реку, как делают с казнёнными преступниками. Выбрось его в реку!»

Эти слова породили новый сканд. «Выбрось это в реку! Выбрось это в реку!»

Преторианцы начали тащить тело, неся голову на копье, и двинулись к Тибру. Толпа, не желая ничего упустить, последовала за ними.

«Я видел достаточно», — сказал Авл, отворачиваясь. Филострат кивнул, всё ещё прижимая кулак ко рту. Но Тит отступил от них, подойдя к

следуй за толпой.

— Пойдем, Титус! — сказал Авл.

«Нет, отец. Я должен увидеть, что они делают. Я должен увидеть всё ».

Авл открыл рот, чтобы упрекнуть сына в непослушании, но тут же осекся. Тит был таким же горожанином, как и он сам. Если у него хватило смелости, почему бы мальчику не увидеть своими глазами худшую сторону Рима?

«Я пойду с тобой», — сказал он.

Покачав головой, Филострат остался.

Толпа хлынула через Большой цирк, затем через долину, где Форум заканчивался у подножия Капитолийского холма, и мимо Алтаря Великих алтарей, величайшего и старейшего из всех алтарей Рима, посвящённого Гераклу и освященного столетия назад предками Пинариев. Из всех ужасов, свидетелями которых на протяжении веков были все предки, был ли хоть один столь же ужасным?

Пробираясь сквозь толпу к берегу реки, вниз по течению и на значительном расстоянии, Авл и Тит видели, как обезглавленное тело внесли на мост через Тибр. Затем его, словно мусор, бросили в мутную бурую воду внизу. На таком расстоянии всплеск был больше похож на отрыжку или рыгание, словно сама река Тибр поглотила всё, что осталось от восемнадцатилетнего Марка Аврелия Антонина Августа, властителя Рима и императора всех его провинций, верховного жреца Элагабала, урождённого Вария Авита Бассиана из города Эмесы.

В последующие дни произошло много изменений.

Чёрный камень, олицетворявший бога Элагабала, был вывезен из храма, прикреплён к повозке и отправлен обратно в Эмесу вместе со всеми сопровождавшими его жрецами, музыкантами и танцорами. Различные священные предметы, перенесённые в храм Элагабала, были возвращены на свои законные места. Сам храм был вновь посвящён Юпитеру Всевышнему.

Везде, где были написаны или выгравированы имена покойного императора, буквы ANTONINUS были зачеркнуты или выбиты. Теперь стало ясно, что ошибочно было предположить, что этот носитель был сыном Каракаллы, поскольку он не имел никаких общих черт с этим законным правителем. Выяснилось, что на самом деле это был его двоюродный брат,

Александр, сын Мамеи, дочери Каракаллы, и, следовательно, законный наследник титула августа.

Александр провозгласил, что римляне не должны называть его «Доминус». Он предпочитал, чтобы его называли «Император».

Он изгнал из дворца всех, кто поощрял, подстрекал или принимал участие в развратных поступках своего кузена. Он вернул из ссылки некоторых из тех, кого сослал его двоюродный брат, включая известного юриста Ульпиана. В то время как Лжеантонин считал набор мужчин с большим пенисом подобающим имперским проектом, Александр дал понять, что будет заниматься серьёзными, трезвыми государственными делами, такими как кодификация римского права.

Он не питал тяги к ярким браслетам, а носил простые белые туники, обычные плащи и тоги. Драгоценности своего предшественника он продал, передав вырученные средства в государственную казну. Драгоценности – для женщин, говорил он. Мужчинам они не нужны.

Ввиду его молодости был назначен совет сенаторов — экспертов, которые могли консультировать его по вопросам управления империей, государственного устройства и ведения войны.

Александр никогда не назначал человека в Сенат без предварительного обсуждения с сенаторами.

Подражая Марку Аврелию, он устроил в своих личных покоях святилище духов-путеводителей – лар, как их называли по-латыни, хотя сам он предпочитал называть их демонами, что произошло от греческого слова. Здесь он хранил статуи лучших из обожествлённых императоров, таких как Марк, а также некоторых святых, среди которых выделялся Аполлоний Тианский, столь любимый своей бабкой Месой и её покойной сестрой Домной. Некоторые утверждали, что он также хранил изображение Орфея, героя многих священных текстов, и иудейских святых Авраама и Иисуса. Там же находился портрет Александра Македонского, своего избранника-тезки, которого он считал демоном ещё более могущественным, чем Ахилл.

Сирийские песнопения, дикая музыка и оргиастические танцы, развращавшие религию римского государства, были изгнаны. Их место занял гораздо более мрачный и благочестивый религиозный тон, примером чего служит головокружительное, почти заклинательное воззвание Сената по случаю первого визита нового императора в здание Сената. Это воззвание было вывешено по всему Форуму и зачитывалось глашатаями во всех частях города:

«Август, свободный от всякой вины, да хранят тебя боги! Александр, наш император, да хранят тебя боги! Боги дали тебя нам, да

Да хранят тебя боги! Боги спасли тебя от рук мерзкого человека, да хранят тебя боги вечно! Ты тоже терпел мерзкого тирана, ты тоже имел основания горевать, что этот мерзкий и грязный жив. Боги извергли его с корнем и ветвями, но тебя они спасли. Позорный император был должным образом осуждён. Счастливы будем мы под твоим правлением; счастлив будет и государство. Позорный император был пойман на крюке. Справедливо наказан был сластолюбивый император, справедливо наказан тот, кто осквернил священные реликвии. Так открывается суд богов. Да даруют боги долгую жизнь Александру! В тебе наше спасение, в тебе наша жизнь. Чтобы мы имели радость жизни, долгих лет жизни Александру из дома Антонинов!

В палате сенаторов Александр стоял один перед сенаторами, принимая эти почести, без матери или бабушки, которые могли бы его направлять. Его первой реформой был запрет на вход женщин в палату сенаторов при любых обстоятельствах. Ни Мамея, ни Меса не жаловались на своё исключение.

«В самом деле, запрет был их идеей», — сказал однажды Авл своему другу Филострату, когда они стояли на Форуме, читая вывешенное воззвание и обсуждая все готовящиеся изменения.

«Я так и предполагал», — сказал Филострат. «Это кажется вероятным».

«О нет, это факт. Мне сама Маеса в этом призналась».

"Действительно?"

«Это было в первые дни правления Александра. Меса вызвала меня во дворец. Я был весь в поту, думая, что это будут плохие новости – мы все были в панике, не так ли? Меня проводили в небольшую отдельную комнату. Там были только бабушка нового императора, я и раб, стоявший рядом с кувшином.

«И там, на столе, стоял мой незаконченный бюст… как мы его теперь называем ? Лже-Антонина? В общем, Меса подумала, что из него, возможно, можно сделать портрет Александра. Иногда такие изменения срабатывают, немного подправив его резцом, но в данном случае я сказал ей, что, по-моему, это невозможно. Знаете, что она сделала? Она подняла мраморный бюст – тяжёлый груз для такой хрупкой старушки.

— отнесли его на балкон и сбросили на тротуар с высоты трех этажей.

Я услышал грохот и выбежал через парапет. Она чуть не убила пару придворных! Они стояли там, уставившись вверх – какое выражение было на их лицах! Мрамор разлетелся вдребезги. Вся эта работа была уничтожена в одно мгновение! Когда она повернулась ко мне, мне показалось, что я увидел в её глазах что-то похожее на слёзы. Она разразилась длинной пьяной тирадой.

«Так должно быть, — сказала она, — во всём, что касается моего внука Вария. Александр должен теперь стать во всём полной противоположностью своему кузену. Он будет защищать римскую религию. Он будет защищать Сенат и не допустит ни одной женщины в здание Сената. Он будет уважать римское право и римских юристов. Он будет говорить по-латыни, а не по-гречески и никогда по-финикийски…

И он произнесет это как римлянин, клянусь Юпитером, иначе я задушу этого жалкого негодяя Филострата!»

«Она этого не говорила!»

Авл усмехнулся. «Нет, не сказала. Кажется, она сказала „жалкую армию учителей, которых я наняла, чтобы его обучать“». А затем, думая, что Меса будет слишком пьяна, чтобы даже вспомнить наш разговор, я осмелился спросить её: «Как Александр относится ко всему тому, что от него требуют?»

«Да? Что сказала Меса?»

Чувства Александра » — она произнесла это слово с большой насмешкой.

— «Его чувства не имеют значения! Он сделает так, как велит ему мать и я. Нам нужно лишь напомнить ему о судьбе его кузины и тёти, чтобы он не сбился с верного пути. Александр знает, что поставлено на карту. Он сделает то, что должен — то, что велит ему Мамей и я».

"А потом?"

«Я думал, она меня отпустит. Я был готов уйти! Но она выпила ещё вина и настояла, чтобы я тоже так сделал — вина с ароматом роз. «Единственное, что осталось во дворце, что напоминает мне о Варии», — сказала она. А потом она сказала то, что меня по-настоящему потрясло. Трудно представить, что она действительно произнесла такое вслух…»

"Да?"

«Настоящий кошмар, — сказала она, — случился бы, если бы Варий и его мать оказались победителями, если бы им удалось подкупить преторианцев, чтобы те убили Александра и Мамею, а не наоборот».

Тогда бы я застрял с Варием и Соэмией, которые всё глубже и глубже зарывали бы нас в яму. В конце концов, мы все погибли бы, оставив после себя хаос. Как же была бы разочарована нами моя любимая сестра Домна.

Как же стыдно нам было за нашу неудачу! Но с Александром есть надежда. Нет, больше, чем надежда — он должен добиться успеха, и он его добьётся. Возможно, он самый юный мальчик, когда-либо ставший императором, но он станет тем человеком, который нам нужен. У него нет другого выбора, как и у меня».

— Мы тоже , — тихо сказал Филострат.

OceanofPDF.com

223 г. н.э.

Император с матерью осматривали амфитеатр Флавиев, реставрация которого наконец была завершена. Месы с ними не было, так как она была слишком больна, чтобы покинуть дворец. Насколько мог судить Авл, дочь была почти её копией, на поколение моложе и значительно более трезвой.

Мамея носила строго римскую одежду. Её простая столя была настолько старомодной, что её могла бы носить жена Августа, Ливия.

Александр говорил мало, но Мамей щедро хвалил Авла за его образцовую работу. «Как же так получилось, что такой компетентный и ценный человек, как ты, не заседает в сенате? Александр, возможно, тебе следует добавить Авла Пинария в список людей, которых ты хочешь назначить в сенат?»

Юноша неопределённо кивнул, больше интересуясь стоявшей неподалёку статуей Геракла, точнее, как заметил Авл, птицей, сидевшей на голове статуи. Но писец быстро записал слова Мамеи, и сердце Авла ёкнуло. Стать сенатором! Ах, если бы его отец был жив и увидел это.