Весна следующего года пришла рано. До мартовских ид оставалось ещё несколько дней, но трава уже зеленела, а вдоль дорог цвели полевые цветы.

На участке семьи Пинариус за пределами города был добавлен еще один памятник с выгравированными буквами GAIUS PINARIUS, за которыми следовала хвалебная речь о его достижениях как сенатора, строителя и скульптора.

Авл стоял перед памятником. Он совершил возлияние вина, затем зажёг немного благовоний. Филострат стоял рядом с ним. После молитвы Фасцину, Антиною, Аполлонию Тианскому и божественному Марку, они вернулись к носилкам, на которых их привезли, и отправились обратно в город.

«Болезнь твоего отца была недолгой, — сказал Филострат. — За это мы можем быть благодарны. Он прожил шестьдесят, а это дольше, чем большинство смертных».

«Но не так долго, как его собственный отец, доживший до семидесяти одного года. Скажи мне, Филострат, разделяешь ли ты философскую школу, которая считает, что человечество находится в состоянии непрерывного упадка, начиная со сверхлюдей давнего Золотого века и до наших дней, так что каждое поколение чуть менее выносливо, чуть менее затронуто изначальным огнём творения, чем предыдущее, так что мы уменьшаемся в силе и продолжительности жизни от отца к сыну? В таком случае, мне повезёт, если я проживу столько же… сколько ты ».

«Авл, мне едва за пятьдесят, а тебе едва за тридцать.

Мы оба не стары! Но вы задаёте серьёзный вопрос. Философы, о которых вы говорите, считают, что вся вселенная неуклонно приходит в упадок, а не только человечество. Они говорят, что космос зародился в сиянии славы, которое с каждым днём немного меркнет, так что он закончится холодной тьмой. В качестве доказательства они говорят, что, когда они смотрят ночью на небо, звёзды мерцают не так ярко, как в детстве. Но это их собственные глаза ослабли, а не свет звёзд!

Как бы то ни было, тепло в мире непрерывно обновляется, как и энергия человечества. Ты проживёшь сто лет, Авл! И тогда ты прошёл лишь треть жизненного пути.

«Сто?» — Авл рефлекторно коснулся фасцинума. «Это больше похоже на проклятие, чем на благословение. Может ли смертный прожить так долго? Разве кто-нибудь из смертных захочет этого?»

«Так бывает. Друг Адриана, Флегон, включил в свою «Книгу чудес» список смертных, доживших до ста лет».

«Я хочу быть только человеком, а не чудом», — сказал Авл.

«Хорошо сказано! Эпиграмма, достойная божественного Марка, но вряд ли её будет цитировать его преемник. Вы теперь регулярно видите императора, не так ли?»

«Время от времени он соглашается посидеть спокойно несколько минут, чтобы я могла поработать над его бюстом».

«Нуудная работа?»

«Не совсем. Он меня смешит. Постоянно со мной флиртует, даже называя меня «стариком»! Это просто его способ общения. «Признаюсь», — сказал он мне.

«Я прирожденная кокетка, как прекрасный цветок, который кивает каждой пролетающей пчеле».

Он может быть весьма остроумным. А потом, ни с того ни с сего, начинает петь — очень громко — на этом завывающем финикийском диалекте эмесенцев. Он довольно театральн.

«Сложная тема для скульптора?»

«Да. Добиться сходства — не проблема. Нужно уловить что-то от его сущности, его особую энергию — блеск в его глазах, когда он говорит что-то, что заставляет меня смеяться».

«Его остроты на сенаторов не действуют. Я никогда не слышу от них смеха, только ворчание».

«Пусть! Насколько я могу судить, государственные дела идут так же гладко, как и при Севере и Каракалле. Вернее, при Севере, Каракалле и Домне, я бы сказал».

«Как я по ней скучаю! Она была величайшим покровителем философии со времён божественного Марка».

«Теперь у нас в руках Меса и её две дочери. Удивительно, правда? На самом деле, пусть и не номинально, Римской империей правят женщины.

Легитимность передается по женской линии — от жены императора к ее сестре, затем к ее дочерям, и только затем к молодому императору и его двоюродному брату. Ни одна женщина не обладала такой властью со времен Клеопатры, и даже она меркнет в сравнении с ней. Клеопатра владела Египтом и некоторое время Азией, но Меса и ее дочери правят всеми провинциями Римской империи.

«Как и Клеопатра, – заметил Филострат, – они достигли таких вершин, используя свои связи с мужчинами: Клеопатра – через Юлия Цезаря и Марка Антония, Домна – через Севера, Меса и её дочь – через двух юных кузенов – один из которых, или оба, как говорят, были сыновьями Каракаллы. И теперь эти мальчики правят совместно, поскольку Антонин усыновил его и сделал цезарем».

«А в тот день, когда это произошло, кто присутствовал в здании Сената, чтобы наблюдать за церемонией, как не все три женщины из Эмесене? Какой это был скандал! Что бы сказал отец? Жаль, что я не был там и не видел этого сам».

«Когда-нибудь и ты станешь сенатором, Авл».

«Я? Я не военный и не политик. Мой единственный путь в Сенат — прямое назначение императором».

«Антонину ты, конечно, нравишься. И его кузену Александру тоже, когда он тебя узнает».

«Александр — сирийский мальчик с греческим именем, ныне цезарь и наследник престола. Я слышу, как мой отец говорит: „Мы очень далеки от дней божественного Марка“».

«Возможно, не так уж далеко. Его бабушка попросила меня обучить молодого Александра философии, в частности, учению Аполлония Тианского. Возможно, у нас на троне ещё будет царь-философ».

Авл посмотрел на него скептически. «Я как-то слышал, как сама Меса говорила, что мальчик был очень скучным».

«Он тихий и замкнутый, признаю. Но его двоюродный брат достаточно экстравертный, чтобы хватило на них обоих. Александр, возможно, поздновато созрел. Ум у него достаточно острый, хотя его латынь меня разочаровывает. Мальчик думает по-финикийски, а говорит по-гречески. Когда ему приходится использовать латынь, например, когда он обращается к Сенату, видно, что он переводит в уме, и не всегда правильно. Эта прерывистая речь создаёт впечатление, что он не так умен, как есть на самом деле. К тому же, он никак не может избавиться от сирийского акцента, и это делает его неловким. Впрочем, Север всегда говорил с африканским акцентом, а Адриан, говорят, так и не избавился от испанского. В любом случае, сейчас его судить бессмысленно. Александр ещё совсем мальчишка. Сколько лет вашему Титу?»

"Двенадцать."

«Достаточно ли ты взрослый, чтобы тебе доверили долото и бесценный кусок мрамора, как взрослому мужчине?»

«Вряд ли! Хотя бы потому, что он проявляет так мало интереса к ремеслу. У Титуса в руках всегда книга».

Александру ненамного больше, всего четырнадцать. Любому обычному римскому парню в четырнадцать лет ещё много месяцев, прежде чем он наденет свою мужественную тогу. Александру ещё предстоит много расти, как физически, так и умственно. Мы не можем ожидать, что он…

Он уже взрослый, но недооценивать его тоже не стоит. То, что Меса обратился ко мне за советом, — хороший знак.

«То, чем Платон был для Александра Македонского, тем ты можешь быть для Александра Рима!» — Авл произнёс эти слова полушутя, но с надеждой, что они сбудутся. «Если начнётся война, сможет ли он повести войска? А сможет ли его мать?»

«Немцы, похоже, впали в спячку. Парфяне заняты своей политикой».

Авл улыбнулся: «Император говорит, что небесный брак Элагабала и Урании принёс мир всему человечеству».

«Я только желаю, чтобы в императорском доме царил мир!»

«Сёстры в ссоре? Или сыновья?»

Филострат долго молчал. «Это стало… довольно неприятно. И немного тревожно. Они борются за верность преторианской гвардии. В последний раз, когда Антонин и Александр предстали перед ними вместе, многие преторианцы приветствовали Александра и игнорировали Антонина. Это привело Антонина в ярость».

«Как же непостоянны преторианцы. Они полюбили Антонина, когда он впервые прибыл в Рим, несмотря на его экзотическую одежду и яркую личность.

Теперь они любят его степенного кузена».

«Не уверен, что преторианцы действительно любят кого-то из них. У них всё всегда сводится к деньгам. После смерти Коммода преторианцы буквально продали трон тому, кто больше заплатит. Теперь между Соэмией и Мамеей идёт война ставок, каждая из которых выдвигает своего сына. Двоюродные братья и сёстры должны быть коллегами, а не соперниками, но все придворные чувствуют себя вынужденными принять чью-то сторону. Преторианцы пользуются ситуацией. Они настраивают одну сторону против другой и требуют ещё больше денег».

«Если только один из партнёров не Божественный Марк, могут ли двое смертных разделить столько силы, находясь в идеальном равновесии? Малейшее колебание — и вращающаяся монета выкатывается со стола». Авл понизил голос. «Мы что, снова видим Каракаллу и Гету?»

«Нет, нет! Котёл кипит, а не выкипает. Настоящая проблема Антонина — его привязанность к этому возничему, Гиероклу. Какая же наглость у этого парня! Он требует взятки за доступ к императору, а потом ничего не даёт взамен — «продаёт дым», как это называют. Он даже пытался отдавать приказы преторианцам, которые его все презирают. Меса и мать императора умоляют его хотя бы выслать Гиерокла из Рима, но Антонин отказывается расставаться с ним».

«У Нерона был человек, которого он называл мужем, и другой, которого он называл женой»,

сказал Авл. «Всё это есть у Светония, как мне недавно напомнил сам император».

«Напомни ему, чем кончил Нерон!» — сказал Филострат. «Нет, я не это имел в виду — коснись своего фасцинума, чтобы отвратить дурное предзнаменование. Но неужели Антонин не может найти себе другого светловолосого возничего? Гиерокл его оскорбляет. Это скандал! Ни одна эмесенская женщина не потерпела бы оскорблений от мужчины, но император, похоже, этим чуть ли не хвастается. «Все карийцы — избиватели жён», — говорит он и смеётся.

Носилки остановились. Авл выглянул из-за занавесок. Они прибыли к месту назначения, к амфитеатру Флавиев, где огромные бригады рабочих и ремесленников трудились на завершающем этапе реконструкции и ремонта.

Авл и Филострат сошли с носилок и медленно обошли огромное сооружение, глядя на недавно установленные в нишах статуи: бронзовые, позолоченные так, что сияли на солнце, и мраморные, раскрашенные так, что выглядели удивительно реалистично. Создавалось впечатление обширной круглой галереи на нескольких уровнях, где демонстрировались бесценные изображения богов, героев и даже нескольких философов, что с радостью отметил Филострат.

На фасаде здания, а также на многочисленных лестницах и площадках внутри, были заменены все повреждённые каменная кладка, мраморная облицовка и обгоревшее дерево. Рабочие были заняты полировкой камня и шлифовкой дерева, завершая грандиозный проект.

Пожар, уничтоживший строение, был предзнаменованием гибели Макрина.

Повторное открытие, хотя и произойдет только через несколько месяцев, станет для Антонина большим достижением и предзнаменованием грядущих хороших времен.

Двое мужчин осматривали убранство роскошной императорской ложи, когда к ним подбежала фигура. Это был юный Тит, задыхающийся.

«Что случилось, сынок?» — спросил Авл.

«Я был в мастерской, папа, когда один из рабочих сказал мне. Не знаю, правда ли это, но по дороге сюда я слышал, как другие говорили то же самое…»

«Что ты говоришь, Тит?» — спросил Филострат. Он никогда не видел мальчика таким взволнованным.

«Слух, история — император и его двоюродный брат — и их матери —

Они все в лагере преторианской гвардии, и что-то происходит. Говорят, бунт. Преторианцы вышли из-под контроля, бунтуют!

Пока Авл и Филострат размышляли о правдивости этой истории, огромную чашу амфитеатра наполнил шум, похожий на жужжание пчёл. Прибывали другие гонцы и разносили новости среди рабочих. Для Авла этот шум был жутко похож на приглушённый, напряжённый гул толпы в амфитеатре, когда на арену вышли два гладиатора, и все гадали, кто из них погибнет. Эта мысль показалась ему дурным предзнаменованием. Авл коснулся фасцинума.

Они вышли из амфитеатра. У подножия Колосса собралась огромная толпа. Там были купцы и моряки, жрецы и школьники, нищие и сенаторы. Всё было в смятении. Авл не переставал удивляться, как такие огромные толпы могли внезапно собраться в городе, казалось бы, в мгновение ока. Как будто сам город обладал разумом или духом, который предупреждал своих жителей о приближении какого-то великого бедствия или повода для празднования.

Они последовали за толпой, которая, казалось, двигалась не к Форуму, где проходило столько массовых собраний, а в противоположном направлении, вливаясь в улицы, окаймляющие склон Палатинского холма. В этой давке им троим было трудно удержаться вместе.

«Куда мы все идём?» — крикнул Авл. Некоторые в толпе обернулись, чтобы посмотреть на него, но никто не ответил. Наконец Авл увидел знакомого человека — почти беззубого нищего, часто посещавшего улицу сандалистов.

«Куда все направляются?»

«В Большой цирк!» — крикнул мужчина. Другие услышали и, похоже, приняли это за призыв. Они подхватили крик: «В Большой цирк!

«В Большой цирк!» — кричали они.

«Но почему?» — спросил Авл.

«Чтобы его тащили!» — сказал нищий, хохоча и хихикая. Другие подхватили этот крик, крича: «Чтобы его тащили! Мы посмотрим, как его волокут!»

Толпа теснила входы в цирк, прижимая часть зрителей к стенам. Авл хотел было повернуть назад, но у них не было другого выбора, кроме как присоединиться к наплыву. Внутри, пока другие бросались к перилам, стараясь держаться как можно ближе к дорожке, Авл повёл Филострата и Тита к ряду сидений наверху трибун, где им наконец удалось выбраться из давки.

«Что, во имя Юпитера, происходит?» — спросил Авл.

«Что, во имя Элагабала, вы имеете в виду?» — крикнул мужчина внизу, оглядываясь через плечо с ухмылкой. «Смотрите, вон его жрец!»

Внизу, на ипподроме, среди разношёрстной группы преторианцев и горожан, держали на весу тело. Обнажённая плоть была окровавлена и покрыта тёмными синяками. Похоже, это было тело молодого человека. Сначала Авл подумал, что этот несчастный, возможно, ещё жив, но безвольность тела, когда его швыряло из стороны в сторону, могла быть признаком только трупа.