До сих пор ничего необычного в происходящем не наблюдалось. Затем появились жрецы Элагабала.

Сначала их услышал Авл. Их пение было на чужом языке, сопровождаемое пронзительной, грохочущей музыкой флейт, барабанов и тамбуринов. Затем появились жрецы, одетые очень похоже на одежду императора на картине, которую он послал в Сенат: плиссированные рукава и штаны, а также верхняя одежда, накинутая на плечи и собранная на бёдрах. Эти облачения были разноцветными, а на головах у них были высокие конические войлочные шапки с ушами, украшенными кисточками, которые стояли прямо, когда они кружились, исполняя танец с подпрыгиванием и вращением. Музыканты были одеты не столь вычурно, но всё же носили иностранные костюмы и играли явно чужеземную музыку.

Тон был радостным, а не мрачным, как и подобало представлению баэтила жителям Рима и прибытию камня в его новый дом.

Вслед за музыкантами, которых везли на повозках или жрецы, везли некоторые из самых священных предметов города. Среди них был баэтил Великой Матери, привезённый в Рим в отчаянные дни войны с Карфагеном, и, как считалось, склонивший чашу весов в пользу Рима. Здесь же находились огонь Весты, священные щиты римских жрецов-танцоров, салиев, и Палладий – троянская статуя Афины, привезённая в Рим Энеем. Видеть всё это в одном месте было чудесно, и толпа реагировала возгласами религиозного благоговения и изумления. Но Авла пробрал холодок. Если бы это был триумф, то это были бы пленные подданные, выставленные перед народом, впереди победителя.

его колесницу. Эти почитаемые предметы были вывезены из своих древних, законных домов, чтобы быть собранными в одном месте, где они будут служить богу этого храма, Элагабалу.

Затем появилась богато украшенная колесница, подходящая для полководца-триумфатора, с одним пассажиром, но не человеком, а камнем размером с человека – баэтилом, привезённым из храма Элагабала в Эмесе. Этот предмет был чёрного цвета и имел форму, близкую к конусу, но закруглённую сверху. Он выглядел невероятно тяжёлым; колесница и её оси, должно быть, были укреплены, чтобы выдерживать вес. Вожжи каким-то образом крепились к баэтилу, создавая причудливую иллюзию, будто сам камень ведёт упряжку лошадей. Человеком, который на самом деле медленно управлял колесницей, был император. В своём пурпурно-золотом одеянии и золотой диадеме с бычьим пенисом, он держал в двух руках кожаные поводья, прикреплённые к каждой лошади, и тянул их вперёд, а сам отступал назад, исполняя при этом своего рода танец поклонов и подпрыгиваний. Ни разу он не повернул головы и не оглянулся; его взгляд был прикован к баэтилу. Его губы постоянно двигались, словно он шептал молитву достаточно громко, чтобы ее услышал бог на колеснице.

Жрецы посыпали дорогу перед ним песком, чтобы дать ему опору, а другие жрецы шли рядом, готовые поддержать его, если он запнётся в своём танце назад, чего он никогда не делал. Его украшенные драгоценными камнями сапоги постоянно двигались, сверкая на солнце и издавая ритмичный, шаркающий звук по песку.

За колесницей Элагабала следовала позолоченная повозка, запряженная белыми волами и украшенная цветами. В повозке находился ещё один баэтил. Этот священный камень был привезён в Рим из Карфагена, где ему веками поклонялись как небесной богине Урании, также называемой Астартой. После установки священных предметов в новом храме два баэтила должны были появиться рядом на крыльце храма для божественной свадьбы Элагабала и Урании, которую придумал и провёл сам император. Затем новобрачных баэтилов вносили в храм и устанавливали на почётном месте.

Колесница прибыла к переднему двору храма. Сенаторы уже собрались на ступенях, чтобы приветствовать баэтилы. Для подъёма камней на крыльцо были установлены пандусы, блоки и верёвки. Баеты поднимались бок о бок. Бригады, тянувшие верёвки, были полностью скрыты за занавесками на крыльце храма, так что камни, казалось, поднимались сами собой. Эффект был поразительным.

Когда камни были установлены, началась свадьба. Оба бэтоля были усыпаны лепестками цветов, и император, стоя между ними, произносил фразы своим мальчишеским, но довольно сильным голосом. Мало кто понимал хоть слово, поскольку церемония проходила не на латыни.

Жертвоприношение животных не проводилось. Вместо этого были выпущены сотни белых птиц, возвещая о божественном заключении брака. Пока небесных мужа и жену тащили в храм, император спустился по ступеням и пересёк двор, направляясь к высокой башне, построенной как часть храмового комплекса – архитектурному элементу, привезённому из Эмесы и ранее неизвестному в Риме.

С вершины башни он взглянул на толпу. «Элагабал пришёл в Рим!» – воскликнул он. «Элагабал обручился с богиней, достойной править всеми остальными богами рядом с ним! Элагабал и Урания теперь живут в храме, который я для них построил! Все благословения Элагабала будут дарованы городу Риму и всем римским гражданам во всём мире, где бы ни сиял солнечный свет!

Да начнётся пир и торжество! Пусть знаки любви к Элагабалу прольются на людей, словно золотые лучи солнца!

Он бросал с башни золотые монеты, которые сверкали и блестели, падая на возбуждённую толпу. Затем он бросал маленькие серебряные кубки, другие призы и ещё больше монет.

Этот поток даров был объявлен заранее, так что собралась огромная толпа горожан, ожидавших этого. Пространство было довольно большим, но тесным из-за стен дворцового комплекса и переполненной смотровой площадки, на которой стояли Авл и Филострат. Люди соревновались друг с другом, кто поймает падающие призы, смеясь, крича и превращая это в игру. Какой-то глупец распустил нелепый слух, что император будет бросать с вершины башни живых овец и коз. На самом деле он бросал деревянные жетоны, которые можно было обменять на эти призы. Жетонов на свинину, однако, не было. Как и иудеи, почитатели Элагабала не ели свинину, которую они считали «нечистой».

Авл и Филострат, наблюдая со смотровой площадки за бурлящей толпой, услышали оживленный разговор между несколькими мужчинами, стоявшими позади них.

«…и, как и еврей, он обрезан. Так я слышал».

«Нет, он еще не обрезан , но собирается это сделать — и с нетерпением ждет этого!

Это должно произойти в новом храме. Священники соберут его кровь и принесут её в жертву.

к этому камню».

«А что потом сделать с крайней плотью? Предложить её женскому камню? Представьте себе взрослого мужчину, который готов на такое!»

«На мой взгляд, это требует смелости. Христиане делают это, чтобы угодить евреям и их культу. Не так ли, Манлий? Разве у тебя нет кузена-христианина?»

«К моему стыду. Сама мысль о том, что мужчина намеренно калечит свой пенис, сама по себе ужасна. Я слышал, император хочет отрезать его целиком! А потом пусть хирурги прорежут на его месте отверстие».

«Конечно, это невозможно. Даже великий Гален не смог бы превратить мужчину в женщину! То, что он играет женщину в постели, ещё не значит, что он хочет быть женщиной . Какой мужчина может хотеть этого?»

«Но он женился на женщине…»

«Одна из весталок. Но сенаторы устроили истерику. Брак расторгнут, а весталка всё ещё девственница».

«Я слышал, что он хотел жениться, чтобы научиться у нее, как доставлять удовольствие мужчине, — а весталка, очевидно, была для этого бесполезна!»

«Большие. Вот что ему нравится. Огромные фаллосы. Все так говорят. У тебя большой, Манлий. Мы все видели, как ты выставлял эту штуку напоказ в отхожем месте. И мы знаем, что у тебя слабость к мальчикам. Новый Антонин и вправду довольно симпатичный. Может, тебе стоит отправиться во дворец…»

«Нет! Нет, если мне придётся перестать есть свинину и отрезать себе...»

Болтовня внезапно оборвалась, когда смотровую площадку сотрясло что-то вроде землетрясения. Снизу послышались крики, и тряска усилилась, когда паника вспыхнула и распространилась по толпе. То, что ощущалось как землетрясение, на самом деле было движением тысяч тел, некоторых из которых толкало и давило на платформу. Толпа ликовала в один момент, а в следующий — ужаснулась. Даже среди хаоса некоторые люди все еще пытались поймать призы и жетоны, падающие с башни. Некоторые падали на четвереньки, пытаясь поднять монету или кубок. Некоторые воровали у других, потому что среди криков раздавались крики «Вор!». Некоторые наносили удары, а другие пригибались и пытались убежать. На одежде и лицах людей была кровь.

И всё же, награды сыпались с башни дождём. Император не обращал внимания на хаос, творившийся внизу.

Авл посмотрел на отца, который всё ещё стоял на ступенях храма вместе с другими сенаторами. Они находились над толпой, под защитой

Преторианская гвардия. Авл никогда не видел такого выражения на лице своего отца.

Гай выглядел одновременно испуганным, разъяренным и убитым горем.

Филострат схватил его за руку. Авл обернулся и увидел, что смотровая площадка пуста. Все остальные разбежались, удаляясь от толпы. Они остались одни. Площадку снова тряхнуло. Она неустойчиво закачалась, словно палуба корабля во время шторма.

Они бежали, спасая свои жизни.

В ту ночь, вернувшись домой целыми и невредимыми, Гай и Авл уже были готовы лечь спать, когда из дворца пришел вызов.

«В этот нелепый час?» — спросил Гай, стоя с сыном в вестибюле, где их ждал императорский посланник.

Авл отвёл отца в сторону. «Да, час уже поздний, но я слышал, что император не спешит. Это может быть тем самым шансом, на который мы надеялись, отец, — императорским поручением».

«Хорошо, сынок. Иди, надень свою тогу, а я надену свою».

Они пересекли город на императорских носилках, в окружении рабов с факелами. Улицы были тихи, как и вестибюль дворца, охраняемый только преторианской гвардией.

Их провели не в обычные аудиенц-залы, а в небольшую комнату в глубине дворца, где они обнаружили молодого императора, окружённого не философами или дворцовыми придворными, а группой молодых, красивых, атлетически сложенных мужчин, некоторые из которых, судя по их грубым манерам, принадлежали к самым низшим слоям общества. На заднем плане играла странная музыка, предположительно, исполняемая эмесенскими музыкантами. В воздухе витали странные ароматы. Даже ткани и мебель были иностранными. Многие из мужчин не говорили ни на латыни, ни на греческом, а на каком-то другом языке.

Молодой император был одет в свободные пурпурные одежды, сшитые целиком из шёлка. На нём было множество золотых ожерелий и браслетов. Он был действительно красивым юношей, но, похоже, не довольствовался своей природной красотой, поскольку вблизи было видно, что он весьма искусно наложил косметику. Глаза его были подведены свинцовыми белилами, а щёки слегка припудрены красноватой пудрой.

Он казался постоянно беспокойным и все время находился в движении, даже сидя.

Каждое его движение, даже самое маленькое, казалось частью извилистого, покачивающегося танца. Его руки, как и кисти, всегда двигались грациозно, и даже пальцы, казалось, танцевали. Его лицо тоже всегда было в движении…

Хлопающие ресницы, вытянутые губы, выгнутые брови. Во всех этих движениях было что-то похотливое, словно каждый жест был намеренно эротическим провокационным. Он часто издавал звук, который Пинарии принимали за смех — высокий, пронзительный вой, заканчивающийся серией низких, хриплых стонов.

«Пинарии, отец и сын, как приятно вас видеть. Вы , я полагаю , ещё не легли ?» Он имел привычку выделять некоторые слова сильнее, чем другие.

«Мы всегда готовы откликнуться на зов нашего Господина», — сказал Гай.

«Я запомню это . А этот парень… вы знакомы с моим мужем, Гиероклом?» Он указал на красивого блондина, сидевшего рядом с ним.

Гиерокл был одет как возничий фракции Зелёных, руки и ноги его были почти полностью обнажены. Зелёная туника плотно облегала его широкую грудь. Коричневый кожаный пояс, стягивавший его узкую талию, и другие кожаные ремни его костюма были ненамного темнее его кожи, поскольку кожа у него была очень загорелой.

«Я вижу, как ты смотришь на него. И кто тебя в этом осудит ? Что ты думаешь?» Император резко подался вперёд и уставился на Пинариев, его губы вытянулись вперёд, а брови изогнулись.

«Я... я думал о том, какой он загорелый», — выпалил Гай, не найдя ничего более подходящего.

«Ах, да. А знаешь ли ты – но как же ты можешь знать ? – что он весь такой же медово-золотистый , не только на руках и ногах. Видишь ли, солнце любит его так же сильно, как и я – оно целует его всего. Везде! Я бы ревновала, если бы у меня не было такой же привилегии. Я настаиваю, чтобы он каждый день проводил час, лежа обнажённым в саду перед нашей спальней, чтобы Элагабал мог с восторгом смотреть на это потрясающее совершенство и ласкать его всего тёплыми солнечными лучами».

Император замолчал и склонил голову, как бы приглашая к ответу, но ни один из Пинариев не произнес ни слова.

«Знаешь ли ты историю нашей встречи?» — продолжал он. Он хлопнул в ладоши, отчего браслеты зазвенели и зазвенели. «О, это так мило, такая встреча, которую поэт должен увековечить в стихах. Это было в Большом цирке. Гиерокл мчался на колеснице за Зелёных и ужасно упал прямо перед императорской ложей — воистину, Элагабал хотел, чтобы мы встретились именно в этом месте и именно в этот момент. Я смотрел вниз на прекрасного юношу, лежащего в пыли, в лохмотьях зелёной туники, с исцарапанными и окровавленными руками и ногами, со сбитым шлемом. О, как же сверкали эти золотые волосы на солнце! Они ослепили меня! На мгновение мне показалось…

Он был мёртв и чувствовал себя разбитым. Совершенно разбитым! Но потом — он пошевелился. Он приподнялся на своих мускулистых руках и посмотрел прямо на меня. Я растаял. Растаял! Я послал слуг за ним и отнёс на носилках во дворец, и созвал всех лучших врачей, чтобы они залечили его раны.

Он искоса взглянул на Гиерокла и вздохнул. «У него до сих пор очень интересный шрам на ягодице, который никому не позволено видеть, кроме меня и, конечно же, Элагабала. Я запрещаю Гиероклу сейчас участвовать в скачках, опасаясь, что какой-нибудь ревнивый, низший бог каким-то образом ухитрится отнять его у меня, но я настаиваю, чтобы он надел свою гоночную форму, хотя его туника теперь из зелёного шёлка, а не из обычного льна. Она так божественно подчёркивает его фигуру! Его единственный недостаток в том, что он родом из Карии, а карийцы славятся своим вспыльчивым нравом». Он подался вперёд и понизил голос. «Иногда мой муж бьёт меня, но только когда я очень плохо себя веду и действительно этого заслуживаю. Но…