Северус хотел, чтобы статуи сделали его похожим на Адриана или божественного Марка. Каракалла хотел, чтобы статуи были похожи только на него самого.

Как и его отец, он оказался совершенно безжалостным. Север, больной и умирающий во время похода с сыном в Британию, постановил, что Каракалла и Гета будут править совместно. Возможно, он представлял себе, что они будут идеальной парой правителей с дополняющими друг друга темпераментами, как Марк Аврелий и Луций Вер; но это были мечты умирающего. «Сохраняйте мир между собой, осыпайте солдат деньгами, презирайте всех остальных», — наставлял он их. Но мира во дворце не было, когда два брата и их фракции вступили в схватку, несмотря на отчаянные попытки Домны примирить их. Дважды Каракалла пытался убить Гету. Во второй раз ему это удалось. На встречу, чтобы уладить их разногласия, при посредничестве их матери, Гета добросовестно прибыл без телохранителей. Центурионы Каракаллы убили его на месте. Он умер на руках у своей матери.

Каракалла постановил, что сенат должен осудить Гету и уничтожить все его изображения. На каждом семейном портрете Северов во всех городах империи одно лицо было грубо стёрто. Цель заключалась не в том, чтобы заставить людей забыть Гету, а в противоположном: чтобы люди помнили о том, что случилось с каждым, кто перешёл дорогу Каракалле, даже с младшим братом.

Теперь, проходя мимо статуи Каракаллы, Гай и Авл вспомнили именно о Гете. «Я так хорошо его помню, — сказал Авл, — хотя он уже шесть лет как мёртв. Я мог бы изваять его по памяти».

«Даже не думай!» – прошептал отец, ведь обладание даже монетой с изображением Геты могло привести к аресту. Учитывая дружбу Авла с Гетой, то, что Пинарии пережили его убийство, было почти чудом. Гай объяснял их выживание двумя вещами: во-первых, фасцинумом, который блестел на груди Авла, когда отец и сын снимали тоги в раздевалке; и, во-вторых, Домной и её неизменным, несмотря ни на что, влиянием на своего эксцентричного и сварливого сына. Гай и Авл входили в ближайший круг императрицы – художников и писателей, которых она оберегала, как могла. В последние годы Гай видел её редко. Даже сейчас Домна где-то была, сопровождая Каракаллу в походе, имея титул «Матери Лагеря», так же, как она сопровождала и давала советы Северу.

Когда отец и сын погружались в холодную воду, а затем быстро выходили, за каждым из них ухаживал раб, вытирая их льняными полотенцами. Гай никогда не покидал это место без впечатлений. Что бы ни думали о Каракалле, термы, носившие его имя, были огромными, необыкновенно красивыми и богато украшенными, украшенными мрамором и скульптурами повсюду, куда ни глянь. Чего бы он ни достиг, это заведение станет настоящим и вечным памятником молодому императору.

Среди украшений этой комнаты была статуя, которую Домна заказала у Пинариев несколько лет назад, — умиротворенный бюст Аполлония Тианского, который резко контрастировал с хмурым Каракаллой в вестибюле.

«Смотрите, вот и Гален», — сказал Авл, заметив серую, сгорбленную фигуру, медленно идущую к ним. Энергия и выносливость лекаря за последние годы значительно угасли, но ум его всё ещё был ясен. «Готовы ли вы к холодному погружению?» — спросил Авл. «Это так волнующе!»

«Для человека твоего возраста – да. Тебе ещё нет тридцати. Вам, молодым, вечно нужна прохлада! Но для такого старика, как я, это не так. Влажный,

Сухость, жара, холод — четыре основные характеристики живого организма. Стареть — значит постепенно терять влагу и тепло, становиться всё суше и холоднее.

— пока наконец всё тепло и влага не покинут тело, и жизнь не прекратится. Вот почему вы видите, как старики, подобные мне, проводят здесь столько времени. Мы жаждем влаги, чтобы утолить свою жажду, и горячего погружения, чтобы восполнить угасающее тепло. Нет уж, спасибо, мне не нужно нырять в холодную воду!

В комнате с горячим бассейном их ждал Филострат. Он вернулся в Рим лишь ненадолго, а затем отправился на восток, чтобы присоединиться к императорской свите, пока Каракалла и Мать Лагеря вели войну с парфянами.

Когда все удобно устроились по шею в бурлящей, дымящейся воде, Филострат объявил: «Наконец-то всё кончено.

« Жизнь Аполлония Тианского » — готова!

«Поздравляю!» — сказал Гай, с неподдельным волнением ударив ладонями по воде.

Гален старательно уворачивался от брызг. «Да, поздравляю», — тихо сказал он.

«Конечно, она на греческом, но первые экземпляры будут переписаны и выпущены здесь, в Риме. Я сам буду контролировать этот процесс, чтобы убедиться, что всё сделано точно и быстро. Затем я сделаю то же самое в Афинах, по пути на восток. Домна хочет, чтобы книга как можно скорее стала широко доступна в обоих городах, а затем в Антиохии, Александрии и других».

Авл был впечатлён. «Новая книга, доступная повсюду и сразу, и издателем её является императрица. Ведь очень скоро она может стать самой читаемой книгой во всей империи».

«Возможно. Такова идея. Идея Домны, я бы сказал».

«О, я подозреваю, что есть труды Галена, которые будут читаться чаще, по крайней мере, какое-то время», — сказал Гай. «Столько экземпляров циркулирует. Какая вы замечательная пара, мои учёные друзья-греки. Два человека разных поколений, один из которых — главный из тех, кто стремится понять и облегчить физические недуги смертных, а другой вскоре станет главным из тех, кто несёт священное знание посредством книги».

Право же, для нас большая честь, что мы с Авлом знаем вас обоих и называем вас друзьями.

Филострат скромно улыбнулся, но Гален отвёл взгляд. Он был одновременно польщён и задет тем, что Гай приравнял его к Филострату. Он всегда немного завидовал молодому человеку и его щедрым похвалам.

Привилегии и преимущества, которыми Филострат пользовался благодаря Домне. Теперь, когда жизнеописание Аполлония Тианского было завершено, не пора ли кому-нибудь написать жизнеописание Галена Пергамского? Во многих отношениях Гален считал себя равным Аполлонию, и как учитель, и как чудотворец. Он тоже исцелял хромых и возвращал здоровье больным, и не сверхъестественными силами, а применением разума и знания.

Ни один из ныне живущих не понимал тайн физического мира лучше Галена. Аполлоний, предположительно, понимал и соприкасался с некоей силой, лежащей за пределами чувственного мира, превосходящей смерть, но и Гален, будучи врачом и писателем, размышлял о тайне жизни и смерти.

Аполлония помнили и почитали еще много десятилетий после его смерти.

Будут ли помнить Галена даже через сто лет?

Он собирался сказать Филострату что-то резкое, но осекся. Кому нужны придирки старика? Как Гален мог, при всех своих достижениях, ревновать кого-то?

Зависть и гордыня были одинаково тщеславны. Сколько смертных завидовали Северусу, его славе и могуществу, и всё же, когда Гален в последний раз видел императора, лечившего его подагру перед отъездом в Британию, Север сказал ему: «Я был всем — и ничего не добился». Всё и ничто : это замечание заставило Галена похолодеть. В конце концов, неужели материальный мир и царство чувств — ничто? В конце концов, может ли быть так, что всё и ничто — одно и то же?

Гален прочистил горло и собирался что-то сказать – что-то важное, он был совершенно уверен, – но, едва сформировавшись в голове и не успев слететь с губ, мысль словно испарилась, словно туман, рассеивающийся на воде. Остальные уставились на него, ожидая, что он скажет. Они выжидающе посмотрели, а затем внезапно встревожились. Неужели выражение его лица было таким уж странным?

Гален, не на шутку заинтригованный, пожалел, что не может посмотреть в зеркало, чтобы увидеть то же, что и они, и таким образом понять их реакцию. Затем он почувствовал острую боль, настолько сильную, что она затмила всё остальное. Он схватился за грудь и потерял сознание.

Остальные вытащили его из бассейна и попытались привести в чувство. Они звали на помощь. Прибежали люди. В купальнях всегда было много врачей, которые давали советы и читали лекции.

Но ничего нельзя было сделать. Гален был мёртв.

Филострат онемел. Гай заплакал. Авл утешил отца.

Рабы прибыли с простыней, чтобы накрыть тело, и носилками, чтобы унести его.

Смерть в банях была не таким уж редким явлением.

Едва утихла суматоха, как начался новый переполох. Он начался с криков из вестибюля, а затем прокатился по всем комнатам, сопровождаемый волнами шёпота и вздохов. Даже смерть Галена не могла вызвать такой реакции. Должно было быть что-то большее.

Один из рабов Филострата подбежал к ним.

«Господин…» — начал он.

«Говори же, мужик! Быстрее!» Они и так были потрясены, а теперь их наполнил ужас.

«Император, говорят, умер».

«Каракалла? Как?»

«Убит простым солдатом из-за какой-то мелочной обиды. Они ехали верхом, когда император спешился и зашёл за камни… чтобы облегчиться. Пока он был беззащитен, убийца нанёс удар».

«Отвратительная история!» — сказал Филострат. «Слишком безвкусная, чтобы быть правдой».

«Слишком безвкусно , чтобы быть правдой», — сказал Авл.

«Но есть и другие новости, господин. Плохие. Императрица, когда получила эту новость… уже была больна, страдая от опухоли в груди. Она покончила с собой».

Филострат закрыл глаза и покачал головой в недоумении.

«Бедная Домна, — сказал Авл. — У неё умер муж, потом один сын… потом другой…»

После убийства Геты и бездетного Каракаллы преемственность престола отсутствовала. Домна, которая, возможно, была инициатором передачи власти, тоже исчезла.

«Кто теперь будет нами править?» — прошептал Авл, протягивая руку, чтобы коснуться фасцинума.

С крыши своего дома Гай, его сын и семилетний внук наблюдали за устрашающим зрелищем – Рим был охвачен пламенем. На этот раз пылал амфитеатр Флавиев, а также часть дворца на Палатинском холме. Стоял конец августа, день Вулканалий. Стояла невыносимая жара. Небо затянули тёмные тучи. Пожар начался от удара молнии – удара грома такой силы, что он сотряс стены их дома.

С их точки обзора зрелище было шокирующим и странным. Люди думали, что амфитеатр сделан из цельного камня, но там было много

Вся конструкция была деревянной. Амфитеатр превратился в гигантскую чашу, полную пламени, извергающую пепел и клубы золы, словно вулкан.

Стоя рядом с амфитеатром, такой же высокий, Колосс Солнца, казалось, наблюдал за катастрофой с извращенным удовольствием, пока отблески пламени блестели на его золотистом, слегка улыбающемся лице.

«Зачем мы ему так безвкусно улыбнулись?» — вслух поинтересовался Гай.

«Мы дали ему такое выражение, что Северус — или Домна, скорее —

«желал», — сказал Авл.

«Изначально Колосс выглядел как Нерон. Некоторые люди воображают, что видят лицо Нерона, наблюдая, как город снова пылает».

«Город? Но нет оснований полагать, что огонь распространится», — с тревогой сказал Авл. «Вокруг здания много открытого пространства, которое может служить противопожарной преградой, и во всех акведуках достаточно воды, чтобы потушить пламя, и есть обученные бдительности, чтобы руководить работами. А эти тёмные тучи ещё могут пролить дождь».

«Падет ли Колосс?» — спросил детский голос. Между ними стоял сын Авла, Тит.

«Конечно, не разрушится!» — сказал Авл. «Мы с твоим дедом перестроили его на века». Но он содрогнулся при этой мысли. Если деревянные опоры внутри Колосса каким-то образом загорятся, вся статуя может превратиться в подобие печи, раскалив металл настолько, что вся конструкция обрушится, а амфитеатр, в свою очередь, может обрушиться на амфитеатр. Если это случится, Колосс и амфитеатр могут быть полностью уничтожены, и сердце Рима превратится в ад. Пожар такой силы может быстро выйти из-под контроля.

Авл коснулся фасцинума. Его отец заметил это и протянул руку, чтобы сделать то же самое, и оба шептали молитву о пощаде Колосса.

Их покровительница Домна умерла, и у них не было никаких связей с новым императором.

Действительно, было бы дурным предзнаменованием, если бы одно из лучших и самых заметных творений Пинариев — отреставрированный Колосс — рухнуло.

«Что бы ни случилось, пожар будет воспринят как очень плохое предзнаменование»,

сказал Авл. «Новый император будет выставлен в дурном свете. Сенат и так его ненавидит, хотя бы потому, что он не один из них. Первый человек, провозглашённый императором не из числа сенаторов, – бербер из Мавретании! Народ тоже его ненавидит, потому что, по слухам, он замышлял убийство Каракаллы, после того как император счёл нужным назначить его префектом преторианской гвардии. Народ любил Каракаллу, хотя бы потому, что он дал…

Какие чудесные бани! Неважно, что он разорил государство, чтобы оплатить эти бани и повысить солдатское жалованье.

«Макрину следует прибыть в Рим, и поскорее», — сказал Гай. «Вполне допустимо, что армия на краю империи провозгласит тебя императором. Настоящее испытание начинается, когда человек предстаёт перед сенатом и народом Рима. Когда он прибудет, нам придётся быть начеку. Новые императоры любят наводить порядок».

«Но Макрину понадобятся мы, отец, если он захочет восстановить амфитеатр. Подумай обо всех этих разрушенных статуях!» В арочных нишах, опоясывающих амфитеатр, стояли десятки статуй героев, императоров и богов, чьи силуэты теперь резко выделялись на фоне бушующего пламени. На глазах у Пинариев некоторые статуи падали со своих разрушающихся постаментов, словно отчаянные люди, выпрыгивающие из окон горящего дома.

«Интересно, как выглядит Макрин? Говорят, ему чуть за пятьдесят, с короткими волосами, но очень густой бородой. Конечно, нам придётся его вылепить. И его маленький сын, этот десятилетний, которого он упорно называет своим соправителем».

«Маленький мальчик с очень громким именем — Диадумениан», — сказал Авл.

«Диа... Диа...» Внимательно слушая отца, Титус попытался произнести имя, но не смог.

«Итак, теперь нами будет править человек, ни разу не переступавший порог Сената, и мальчик едва старше Тита, — сказал Гай. — Будем надеяться, что у них хотя бы будут интересные черты лица, если уж нам придётся их вылепить».