«Почему наша госпожа не попросила тебя написать гимн для Игр, как Август попросил Горация?»

«Ответ прост, Авл, — сказал Филострат. — Во-первых, я не поэт.

Во-вторых, я пишу по-гречески, а не по-латыни. Представьте себе греческий гимн, исполняемый на Вековых играх в Риме!

«Как продвигается твоя биография Аполлония Тианского?» — спросил Гален немного ехидно, так как все знали, что Филострат отчаялся когда-либо закончить ее.

«Дело идёт своим чередом. Исследование бесконечно, но я закончил несколько глав, чтобы показать Домне, что я двигаюсь вперёд. Наоборот, она полна энтузиазма, как никогда прежде. Она говорит, что моя книга — это то, что миру сейчас крайне необходимо: чтобы напомнить людям о величайшем из всех чудотворцев, когда-либо живших, и познакомить их с источником его чудесных сил — единым, вселенским духом, лежащим в основе всего сущего и ярче всего проявляющимся для смертных в живительных лучах Солнца».

Гален прочистил горло, сожалея теперь о своем вопросе, но Филострат еще не закончил.

«Сейчас так много глупцов, шарлатанов и сект, которые наживаются на доверчивых и невежественных людях, отвращая их от философии и истинной религии. Как говорит Домна: «Кто стал бы тратить время, преклоняясь перед подлым богом бурь иудеев или поклоняясь воображаемому чудотворцу на кресте, которому поклоняются христиане, если бы ему открылась чудесная история Аполлония Тианского, и он вышел из тени, скрывающей истинную мудрость, на яркий свет Солнца?»

Гай кивнул. «Хорошо сказано! Разве что по невежеству, какой человек станет поклоняться местному богу бурь больше, чем единственному Солнцу, которое светит нам всем? Какой разумный человек будет чтить осуждённого преступника больше, чем самого любимого и чудесного из всех мудрецов? Недавно я наткнулся на христианское сочинение, которое показалось мне особенно оскорбительным. Я бы никогда не стал читать такую чушь, если бы друг, знающий о нашей прямой семейной связи с Чудом Дождя через моего дядю Кесо, не счёл нужным мне об этом знать.

Некий Тертуллиан утверждает, что именно молитвы воинов-христиан своему богу стали причиной Чуда с дождём и спасли римскую армию, и, более того, доказательство этому можно найти в письме самого Марка Аврелия, в котором он открыто воздаёт должное христианам. Если же Тертуллиан имеет в виду письмо Марка Аврелия в Сенат, сообщающее о Чуде с дождём, то Марк ничего подобного не говорил! Я сам ходил в архив, чтобы прочитать его. В этом письме Марк утверждает то, что известно всем: именно молитва Гарнуфиса Египтянина и благочестие божественного Марка спасли римлян в тот день.

«Не говоря уже о крылатом Меркурии и буре, устроенной Юпитером», — сказал Гален, констатируя очевидное.

Гай кивнул. «Знаешь, Коммод тоже пытался приписать себе Чудо Дождя, хотя никто ему не верил, а теперь эти христиане…

Хочу это сделать. Просто ужасно, как событие столь замечательное, столь уникальное, столь прекрасное неизбежно должно быть очернено современными авантюристами со своими собственными целями и полным пренебрежением к истине!» Он глубоко вздохнул. «Прошу прощения за всплеск эмоций. Полагаю, это потому, что мысли о Чуде Дождя напоминают мне дядю Кэсо, по которому я до сих пор так сильно скучаю.

Дядюшка Кезо дал бы этому Тертуллиану пинка под зад! Но я уже скатываюсь до пошлости, так что давай сменим тему. Над чем ещё ты работаешь?

Филострат сложил кончики пальцев. «Есть… проект мечты, назову ли я его так? – работа, которую я назову « О героях», о загробной жизни Ахилла и других греческих героев, обретших бессмертие и продолжающих жить в мире смертных в облике демонов. Хорошо, что мы говорим по-гречески, потому что, думаю, точного латинского эквивалента этому слову нет. Когда смертный взывает о помощи в час бедствия, а ни бог, ни богиня не слышат и не откликаются, этот обездоленный смертный может обратиться к демону, как Ахилл. Я сам много раз обращался к Протесилаю. Этот герой никогда меня не подводил».

Филострат увидел озадаченное лицо Авла. «Когда греческий флот высадился в Трое, Протесилай первым спрыгнул на берег, несмотря на предсказание оракула, что первый греческий воин, ступивший на землю, первым погибнет. Протесилай был смел и бесстрашен. Он убил четверых в бою, прежде чем сам был убит Гектором. Так он стал первым погибшим греком, исполнив пророчество. Он, конечно, не так знаменит, как Аякс или Ахилл, но тем не менее он могущественный и заслуживающий доверия демон. Возможно, Авл, твоему наставнику следует больше читать Гомера и меньше Тацита».

«Меня это вполне устраивает!» — сказал Авл. Остальные рассмеялись.

«Многие люди, когда заболевают, обращаются за помощью к демону, а не к врачу, — сказал Гален. — Конечно, если могут себе это позволить. Как вы знаете, я никогда не брал платы за свои услуги, но жрецы, хранящие святилища героев, неизменно требуют подношения, если кто-то желает принести жертву у алтаря или переночевать на территории храма, ища руководства во сне. Обращение к демонам может быть довольно дорогим».

«Я скажу тебе, что это дорого», — сказал Филострат. «Териак. И всё же, кажется, все его используют и все его хвалят. Говорят, он помогает от всех болезней».

«А еще лучше, если у вас нет никаких недугов», — съязвил Гай, который однажды попробовал териак и нашел его весьма опьяняющим.

«Знаете, раньше териак был довольно редким, — сказал Гален. — Он был доступен лишь избранным, вроде Божественного Марка, которые поглощали его жадно, словно еду. Теперь териак повсюду, хотя я подозреваю, что большая часть того, что выдают за териак, — подделка или приготовлено по некачественным рецептам. Настоящий териак облегчает боль и способствует спокойному сну. Он также помогает при поносе».

«Вызывает запор, ты хочешь сказать», — проворчал Гай.

«Это может быть побочным эффектом», — сказал Гален.

«Неудивительно, что сейчас в Риме так много людей ходят с таким угрюмым видом, — размышлял Филострат, — если они все принимают териак!»

Трёхдневные игры начинались на закате с раздачи всем горожанам факелов из смолы и серы. Дым от этих факелов очищал город, отгоняя чуму и болезни.

Свет освещал храмы и алтари, где по ночам приносились жертвы божествам подземного мира. Жрецы забивали чёрных свиней и молочно-белых ягнят и приносили их в жертву богам.

Для всех горожан выйти на улицу тёплой звёздной летней ночью было уже само по себе странно; видеть город, освещённый тысячами и тысячами факелов, было поистине волшебно. Несомненно, боги, как бы высоко они ни обитали, могли видеть огни Рима в эту ночь. Гай почувствовал прилив религиозного рвения, какого давно не испытывал. Рим был поистине центром мира, подумал он, и священные обряды и церемонии римского народа, столь многочисленные, сложные и древние, практикуемые из века в век, были самыми угодными богам на земле, которые продолжали благословлять город, его жителей и его империю. Зрелища, пиры, пьесы и скачки грядущих дней будут проводиться в масштабах, не сравнимых ни с одним другим городом мира, но именно религиозные обряды составляли основу каждого римского праздника. Эти моменты жертвоприношения животных, соблюдаемые с благочестивой преданностью и скрупулезным вниманием к мельчайшим деталям, служили примером вечной связи между гражданами и жрецами, между людьми и богами, между живущими и их предками и грядущими поколениями.

Гай поднял руку и коснулся фасцинума, который лежал под его тогой. Через год он передаст его Авлу. Как быстро летит время.

прошедший!

На следующее утро мужчины и юноши присутствовали на жертвоприношении белых быков Юпитеру, а в храме Юноны женщины и девушки наблюдали за закланием белых коров и тёлок. Все собрались в храме Аполлона, где мальчики-певцы стояли по одну сторону ступеней храма, а девушки — по другую.

На крыльце храма, глядя на огромную толпу, сидела императорская семья. Они планировали стоять, но у императора обострилась подагра, и все сели.

Сенаторы стояли в первых рядах толпы. Гай Пинарий сидел в первом ряду, откуда открывался беспрепятственный обзор певцов, включая Авла, стоявшего рядом с Гетой. Бедный Север, подумал он, глядя на императорскую семью. В пятьдесят девять лет великий полководец и государственный деятель превратился в подагрического старика, едва державшегося на ногах, почивающего на лаврах. Ужас Сената – его обещание не убивать сенаторов часто нарушалось – стал любимым и добродушным Отцом Отечества. Рядом с ним Домна, в свои сорок четыре года, была ещё более требовательна и властна, чем когда-либо. На этот раз, как и на другие, она вмешалась в церемонии и принимала в них участие, недоступное ранее женщине. Рядом с ней сидела её старшая сестра, Меса, вместе с двумя дочерьми, молодыми женщинами лет двадцати, теперь уже состоявшими в браке с сенаторами. Гай вспомнил, как он увидел их в первый раз, разгневанных и плачущих из-за кражи броши, и улыбнулся.

По правую руку от Северуса сидела половина дела девушек.

В тот раз юный Антонин был настоящим огорчением. Как и его отец, он был одет в императорский пурпур. Маленькому проказнику исполнилось шестнадцать, он был совершеннолетним, и отец считал его готовым взять на себя часть императорского бремени. Антонин, несомненно, излучал неистовую энергию, его сверкающие глаза и задумчивый взгляд.

Рядом, на ступенях, рядом с Авлом, стоял юный Гета, очень похожий на брата, но на год младше, и потому отнесённый к хору мальчиков. Он не был таким же напряжённым и мрачным, как Антонин. В нём всё ещё оставалось что-то от озорного мальчишки.

В этот самый момент Гета что-то шептала Авлу, и оба они смотрели на Антонина, игнорируя городского префекта на ступенях храма, который произносил довольно длинную и скучную речь.

«Дома мы больше не зовем его «Антонин», — прошептал Гета.

«И что же тогда?» — прошептал в ответ Авл.

«Отец начал. Он называет его „Каракаллой“».

«Ты хочешь сказать «Калигула»?» — спросил Авл, надеясь рассмеяться, но Гета только хмыкнул.

«Нет!» — прошептал он. «Это плащ, который носят галлы. Вы бы узнали его, если бы увидели — дурацкая штука, до щиколоток. Дома Антонин почти ничего другого не носит. Сейчас бы он носил каракаллу, если бы отец не настаивал на фиолетовой тоге на публике, которая, по-моему, на нём смотрится ещё глупее. Но вы правы, это действительно немного похоже на «Калигулу».

Это имя произошло от названия обычного солдатского сапога. «Сапожок» — такое безобидное имя для мальчика, который оказался такой мерзкой гадюкой. — Он бросил на старшего брата злобный взгляд.

«“Каракалла” тоже звучит безобидно. Довольно благозвучно», — прошептал Авл, используя греческое слово, которое он узнал от Филострата.

«„Каракалла“ — это почти музыкально. Но, милый Аполлон, вот наша реплика!»

Городской префект закончил свою речь, хормейстер занял его место, и начался гимн.

Во время пения мальчики одним глазом поглядывали на руководителя хора, а другим — на Каракаллу, как его отныне будут называть.

Ранее, когда все занимали свои места для церемонии, Домна и другие женщины семьи подошли сказать несколько слов Гете и Авлу, пожелав им удачи. Каракалла был с матерью, но ничего не сказал. Когда императорская свита повернулась, чтобы подняться по ступеням, Гета и Авл выполнили заранее отработанный приём: Авл оттянул складку тоги Каракаллы, а Гета что-то бросила внутрь. Манёвр прошёл идеально. Никто ничего не заметил и не заподозрил.

«Животворящее Солнце», — пели мальчики, — «которое рождает день и прячет его, рождаясь каждый день заново, но всегда оставаясь тем же…»

Каракалла, сидящий рядом с отцом, выпрямившись, вдруг начал ёрзать. Его движения поначалу были настолько лёгкими, что почти незаметными, но именно этого и ждали мальчики. Застывшее, угрюмое выражение лица Каракаллы нарушалось дрожью подбородка, быстрым морганием и внезапной гримасой.

«Пусть никогда, Аполлон, — пели мальчики, — когда ты охватываешь весь мир, принося повсюду свет, ты не увидишь зрелища более великого, чем Рим!»

Авл изо всех сил старался не рассмеяться. Рядом с ним Гета захихикала и прикрыла рот рукой. Каракалла, под пристальным взглядом всего Рима, сидел неподвижно, как статуя, но ярко-красный, когда огромный паук выполз из его тоги, спустился по руке и переполз по дрожащей руке. Он сглотнул и стиснул зубы. Очень медленно он повернул голову и устремил на мальчиков взгляд, полный чистой злобы.

Авл почувствовал, как по его спине пробежал холодок, и замолчал. Но Гета, глядя на своего разъярённого, покрасневшего брата, не мог перестать смеяться.

OceanofPDF.com

217 г. н.э.

В первый по-настоящему тёплый весенний день Гай, Авл, Филострат и Гален договорились встретиться в недавно открывшемся комплексе, который все называли термами Каракаллы – прозвищем, под которым императора знали все, от родственников до торговцев рыбой. Покойный Север, возможно, был первым, кто использовал это прозвище, но оно быстро распространилось среди солдат вдоль Рейна и Дуная, когда молодой император безжалостно подавил восстание варваров, а затем и среди всего населения. Как поклонники, так и противники называли правителя империи Каракаллой.

Гай даже изваял молодого императора в одеянии, названном в его честь. Они с Авлом остановились, проходя мимо статуи, стоявшей на постаменте в вестибюле новых бань. Никто не мог её не заметить. Это была необычная, даже смелая работа, поскольку Каракалла, казалось, сердито смотрел на каждого прохожего. Именно на этом выражении лица настаивал император. Этот портрет, как и бесчисленное множество других – скульптуры, монеты, медальоны – знаменовал собой намеренный отход Каракаллы от отчуждённых образов философов-императоров прошлых поколений. Его коротко стриженные волосы напоминали стрижку простого солдата, а воинственный взгляд был настолько реалистичен, что все, кто его видел, чувствовали угрозу.

Он, конечно, не был философом или праздным гулякой, мечтающим о гладиации, как Коммод, а был настоящим воином, как его отец, суровым солдатом-императором.