Гай уставился на сообщение. «Значит, это про Колосса». Он с облегчением вздохнул. «Но я не понимаю. Северус уехал из Рима.

Кто продиктовал это сообщение? С кем мне встретиться?»

Гален приподнял бровь. «Это она тебя зовёт, конечно.

Домна, императрица. Она правит городом, пока Северус на войне.

Разве ты не знал? Ты ещё не встречал её?

«Нет. А ты?»

«Конечно. Я познакомился со всем домом. Домна хотела воспользоваться услугами лучшего врача в Риме, а это, конечно же, я. Но она очень занятая женщина. Ей потребовалось время, чтобы обратить на тебя внимание. Но почему ты так удручён, Гай? Тебе следует принять вызов. Домна знает и заботится о твоей работе и хочет, чтобы ты продолжил. Хорошие новости, мой мальчик!»

Гай улыбнулся. В тридцать три года он уже был совсем не мальчиком, но Гален, вероятно, всегда будет думать о нём именно так. «Но… сделать солнечные лучи настолько длиннее на этом этапе невозможно…»

«Домна говорит иначе».

«Что она об этом знает?»

«Тише», — прошептал Гален, хотя самыми близкими людьми были путники, стоявшие на дороге на некотором расстоянии. «На самом деле, Домна довольно много знает о боге солнца, Соле, или Элагабале, как его называют эмесенцы».

Маленький Авл заговорил: «Эмесены поклоняются камню, не так ли?» Он склонил голову набок и посмотрел на него с сомнением.

«Да, конечно», – ответил Гален. «В святилище храма Элагабала в Эмесе находится очень большой чёрный камень, который, как говорят, упал прямо с солнца на землю много сотен лет назад. Он ещё тлел, когда его подняли охваченные благоговением местные жители, которые решили поклониться ему и стали первыми жрецами Элагабала – предков Домны. Так гласит легенда. Элагабал – не единственный пример поклонения камню, имеющего давнюю традицию на Востоке. В Греции такой священный камень называется баэтил».

«Баэтил», — повторил Авл, наслаждаясь экзотическим звучанием этого слова.

«Греческие и римские изображения бога Солнца существенно отличаются от изображений эмесенцев, — продолжал Гален, — но неудивительно, что дочь верховного жреца Элагабала в Эмесе имела своё мнение о Колоссе Солнца здесь, в Риме. Какова бы ни была его форма, он изображает божество, которому она поклоняется превыше всех остальных».

«Но если серьезно, они поклоняются черному камню?» — спросил Авл, все еще настроенный скептически.

«У нас в Риме есть такой священный камень», – сказал Гален,

«установлен в храме Великой Матери, привезённом из Пессинунта в те времена, когда Рим вёл смертельную борьбу с Карфагеном. Некоторые считают, что именно установка этого камня склонила чашу весов в пользу Рима».

«Как и этот Элагабал, Великая Матер — божество явно иностранного происхождения, — отмечал Гай, — и с весьма странным жречеством — фанатичными поклонниками, которые буквально кастрируют себя».

«Что такое «кастрировать»?» — спросил Авл, нахмурившись.

«Это то, о чем тебе никогда не придется беспокоиться», — сказал его отец, взъерошивая волосы мальчика.

«Мы, греки, первыми создали бронзовые и мраморные статуи богов, достойные помещения в храмах, — сказал Гален. — Когда мы впервые столкнулись с вами, римлянами, вы ещё поклонялись грубым изображениям из терракоты.

Имейте в виду, что черный камень Эмесенов не был создан ни одним смертным.

Он появился прямо из огненного шара солнца. Все, кто его видит, лишаются дара речи от благоговения — так говорят.

«Я хочу увидеть камень», — сказал Авл.

«Возможно, ты так и сделаешь», — сказал Гален, — «если когда-нибудь посетишь Эмесу. А теперь тебе лучше поторопиться, Гай. У тебя встреча во дворце с нашей госпожой».

«И мне теперь так к ней обращаться? «Домина»? Как будто я её рабыня?»

«А как же иначе? Со времён Домициана к нашим правителям обращались как к

«Доминус». Почему же с женщиной должно быть иначе? Её имя и так очень близко к «Домина», но лишь по совпадению. На её родном языке, который происходит от финикийского, «Домна» означает «чёрная».

«И это так?» — спросил маленький Авл.

Гален улыбнулся. «Возможно, загорелее тебя, но едва ли чёрный; не более чёрный, чем соперник императора на Востоке, Песценний Нигер, несмотря на его имя».

«А почему она пишет во множественном числе?» — спросил мальчик. « Мы рассматривали… Мы понимаем…» У неё две головы?

«Подозреваю, — со смехом сказал Гален, — что множественное число подразумевает, что она говорит и от себя , и от имени мужа, поскольку он наделён всеми полномочиями принимать решения в его отсутствие. Что «мы» могли бы даже предполагать определённое равенство с ним».

Гай фыркнул. «Домна, Домина, как угодно. Ни одна женщина никогда не будет править Римом! И всё же, из уважения к её мужу, я буду обращаться к ней так, как ты предлагаешь. Но мне придётся немедленно разубедить её в этой безумной идее изменить солнечные лучи Колосса на этом позднем этапе реконструкции. Или она из тех женщин, которых невозможно образумить?»

Гален сдержал улыбку и пожал плечами. «Скоро узнаешь, мой мальчик».

Гай прибыл во дворец, приведя с собой двух секретарей для ведения записей: один был искусным рисовальщиком, другой – стенографистом. Ему показали часть Палатинского дворца, перестроенную после пожара, и незнакомую ему.

Коммод фактически покинул Палатин, живя со своими гладиаторами в их казармах. Все три императора после его смерти демонстративно предпочитали резиденцию на Палатине, даже если некоторые части здания оставались незавершёнными, как будто сам адрес подтверждал законность. Некоторые помещения дворца действительно были построены ещё во времена Августа.

Гай был проведен в зал для аудиенций, где Домна сидела на троне, который обычно занимал ее муж, завернутый в пурпур

Стола, закрывавшая её с головы до ног, была моложе Северуса, ей было лет тридцать, примерно того же возраста, что и Гаю, а Северусу было около пятидесяти.

У неё было длинное лицо, очень большие глаза и маленький рот. Она была не красавицей, а простоватой, а её немигающий взгляд слегка нервировал. Кожа у неё была довольно смуглой, но самой поразительно странной её чертой была причёска. Волосы были разделены на прямой пробор, а по бокам спадали волнами толщиной с палец, полностью закрывая уши и собранные в пучок на затылке. «Наверняка это парик, – подумал Гай, – ведь какой смертный сможет усидеть на месте так долго, чтобы увидеть её столь изысканно уложенную причёску?»

Домну сопровождали многочисленные секретари и придворные. В комнате, на возвышении сбоку, сидела старшая сестра Домны, Меса. У неё был более крупный нос, чем у Домны, более острые скулы и меньшие глаза; её пронзительный взгляд был ещё более тревожным. Её муж служил у Севера на Востоке. По словам Галена, Меса обладала значительной властью при императорском дворе, фактически исполняя обязанности второй помощницы сестры, пока Север был в отъезде из Рима.

Придворный объявил о прибытии Гая. Секретарь передал Домне восковую табличку, исписанную записями. Она посмотрела на неё, читая, затем отложила табличку и откашлялась. Её латынь звучала со странным, но не неприятным акцентом. На мгновение Гай запаниковал, решив, что не сможет её понять. Не стоило просить её повторить. Он сосредоточился и внимательно слушал.

«Я позвал вас сюда по трём причинам, сенатор Пинарий. Во-первых, как я уже указал в своём послании, Колосс Солнца нуждается в изменениях. Это необходимо и не подлежит обсуждению. Понятно?»

Она бросила на него такой свирепый взгляд, что Гай отказался от всякого намерения противиться ее требованиям.

«Да, Домина».

«Вы должны понимать, что мой муж, ваш господин, — ревностный и благочестивый приверженец поклонения Элагабалу, единому богу, превосходящему всех остальных. Как учил нас наш отец, верховный жрец этого бога, «Он так же превыше всех богов, как эти боги превыше смертных». По политическим причинам император решил назвать бога Sol Invictus, именем, уже известным солдатам по всей империи, и создать изображения, соответствующие римским традициям. Да будет так. Но помните, сенатор Пинарий, что, работая над Колоссом, вы поклоняетесь Элагабалу Всевышнему».

«Элагабал, Всевышний!» — громко воскликнула её сестра. Она закатила глаза, подняла руки и потрясла ими в воздухе. «Так же высоко над другими богами, как эти боги над смертными!»

Гай был ошеломлён этой вспышкой гнева, но никто из придворных не отреагировал. Несомненно, они привыкли к подобным заявлениям. Что же в этих приверженцах восточных религий заставляло их поклоняться одному богу, а не многим ? Иудеи, христиане, а теперь и эти две сестры-солнцепоклонницы! Одним из главных достижений Римской империи было пополнение её пантеона бесчисленными богами и богинями на протяжении веков. По мере того, как империя росла, захватывая новые провинции и новые народы, появлялись и новые божества, создавались новые жрецы, строились новые храмы, изготавливались новые статуи. Больше богов делало Рим более благочестивым, более могущественным. Поклонение большему количеству богов, а не меньшему, было отличительной чертой цивилизации. Только самые невежественные, самые неискушённые, необразованные, не путешествовавшие люди считали своего местного бога лучшим, высшим и единственным, достойным поклонения. Как назвал такого человека Марк Аврелий? «Paganus» – старое латинское слово, означающее невежественного деревенщину, деревенщину. И вот перед вами самая могущественная женщина на земле, язычница, какой бы она ни была, по-видимому, вела императора по тому же узкому пути, решив отказаться от удовольствия поклоняться многим богам и остановиться на одном.

Но Домна снова заговорила. Гаю пришлось внимательно прислушаться, чтобы разобрать её акцент.

«… новый заказ, – говорила она, – это конная статуя императора, основанная на сне, который он видел до прихода к власти. В этом сне он был на Форуме в окружении огромной толпы, и Пертинакс появился верхом на прекрасном коне. Но конь забеспокоился и сбросил Пертинакса, затем поскакал к Септимию и взвалил его себе на спину, чему толпа возликовала. Этот сон, посланный Элагабалом, предсказал его приход к власти, и так оно и случилось. Мы видели конную статую Марка Аврелия, созданную твоим отцом, – великий шедевр. Ты воплотишь мечту Септимия Севера в реальность. Эта статуя – твой шанс превзойти отца».

Должен ли он показать и бедного Пертинакса, сброшенного с коня и лежащего скрючившись на мостовой в стороне? «Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу превзойти своего отца, Домина, но я приложу все усилия, чтобы сравняться с ним».

«Хорошо сказано. Ты почтительный сын. И наконец, третья причина, по которой я позвал тебя сюда». Она взмахнула рукой. Из толпы придворных выступила высокая фигура. Он был молод и элегантно одет в тунику и плащ, подобающие наставнику в знатном доме. Домна теперь говорила по-гречески, без намёка на сирийский акцент. Более того, её греческий был более изысканным и элегантным, чем у Гая. «Позвольте представить вам моего молодого друга, Филострата Афинского. Рассказать вам секрет, сенатор Пинарий?» Она согнула палец и наклонилась вперёд. Гай осмелился подойти ближе. «Ему всего двадцать четыре!»

Она откинулась на спинку стула. «Но любой, кто прочтет его труд, сочтет его семидесятилетним мудрецом. Мой юный друг, Филострат Афинский, одарен не по годам. Говорят, он был самым блестящим учеником Антипатра Иерапольского, пока ученик не превзошел учителя. Теперь он преподает латынь и греческий моим двум сыновьям. Он даже осмеливается поправлять мой греческий, когда я делаю ошибки».

Молодой человек улыбнулся и склонил голову. «Домина, ты никогда так не делаешь!»

«Верно. Я сказал это лишь для того, чтобы польстить вам. Но я говорю правду, когда утверждаю, что Филострат такой же талантливый писатель, как вы художник, сенатор Пинарий.

Вы читали его работы?

«Мне жаль это говорить, Госпожа».

«Но я, безусловно, знаком с творчеством знаменитых Пинариев», – сказал Филострат. «Я видел несколько – увы, слишком мало – ваших статуй Коммода, сохранившихся, большинство из них за пределами Рима, но также, конечно же, замечательный бюст вашего отца, изображающий Коммода в виде Геркулеса с палицей и с головой льва вместо капюшона. Думаю, люди будут восхищаться этой статуей, пока существует Рим. И конная статуя Марка, о которой упоминала наша Домина. И, конечно же, величественная колонна Марка, которая была недавно открыта. Иногда я занимаюсь определенным словесным упражнением, описанием картин, что может быть очень сложным – как передать словами цвета и формы, которые наши глаза воспринимают мгновенно, а также более глубокие смыслы, которые приходят нам на ум, когда мы смотрим на великую картину.

Но насколько же труднее было бы описать скульптуру, особенно такую исключительную по сложности, размерам и мощи, как колонна Марка Аврелия, изображающую столько волнующих эпизодов! Для этого потребовалось бы множество стихов, целая книга стихов, даже чтобы начать эту задачу.

Гай сразу проникся симпатией к Филострату, несмотря на некоторую суетливость по поводу речи и манер молодого афинянина.

Домна повернулась к сестре: «Думаю, эти двое могут найти общий язык».

Меса пробормотала что-то на родном языке. Несколько придворных хихикнули. (Позже один из них, которого Гай отвёл в сторону и дал ему небольшое вознаграждение, передал ему её слова: «Вот увидишь, они друг другу хуи отсосут». Видимо, Меса переходила на финикийский диалект всякий раз, когда хотела сказать что-то вульгарное, что случалось довольно часто. «Эта ругается, как центурион», — сказал придворный. «Даже императора краснеет».)

Домна сморщила нос, но в остальном проигнорировала старшую сестру. «У меня есть причина представить вас друг другу, помимо того, что вас обоих ждут такие многообещающие карьеры. По моей просьбе Филострат начал работу над книгой об Аполлонии Тианском. Ах, я вижу, как ваше лицо засияло, сенатор Пинарий. Насколько я знаю, один из ваших предков знал этого великого мудреца и стал одним из его самых преданных последователей здесь, в Риме. Говорят, что они сговорились перехитрить нечестивого императора Домициана».