«Я знаю, почему ты не допустил меня к Чуду Дождя», — сказал он. «Ты сделал это намеренно! Это месть Пинариев, из-за этого !» Он указал на фасцинум, спрятанный между его грудных мышц. «Мой гарант удачи! Этот амулет защищал меня от чумы год за годом. Он сохранил мне жизнь, когда самые близкие делали всё возможное, чтобы увидеть меня…

Мертв! Ты хочешь отобрать его у меня, не так ли? Ты хочешь лишить своего императора защиты. Признайся!

Гай сидел, не произнося ни слова. Коммод выпил ещё вина и жестом показал Гаю, чтобы тот сделал то же самое. Когда Гай поднёс чашу к губам, его осенила ужасная мысль. Что, если Коммод не был болен, а был отравлен? Был ли яд в вине?

«Пей, Пинарий! Ты неблагодарная свинья!» — крикнул Коммод.

Гай поднес чашу к губам, но не мог заставить себя пить.

«Пей, я сказал!» Коммод встал в воде и начал выходить из бассейна, но тут же потерял равновесие и упал, расплескав воду по мозаичному полу. Возможно, он всё-таки был просто очень пьян, подумал Гай. Затем краем глаза он заметил какое-то движение и вздрогнул.

«Это просто смешно!» — закричала Марсия, появившаяся словно из ниоткуда. «Если бы яд был нужен, он бы уже подействовал. Давать ему ещё — не выход».

Эклектус тоже был в комнате. «Ты прав. Должно быть, он заранее принял противоядие. Териак, наверное».

Гай молча смотрел на них двоих. Его рука крепко сжимала фаллический кубок. Он испытал чувство, которого не испытывал с детства, когда ему иногда казалось, что он невидим и его никто не видит, пока он сидит совершенно неподвижно.

«Сделай это!» — закричала Марсия.

«Да, сделай это! Сейчас же! » — закричал Эклектус.

Внезапно в комнате появился еще один человек — высокий, мускулистый молодой человек.

Гай видел его раньше, в свите Коммода. Его звали Нарцисс, он был могучим атлетом, одним из борцов и спарринг-партнёров Коммода. Он выглядел бледным, но решительным, тяжело сглатывая, медленно приближаясь к бассейну, из которого Коммод снова пытался выбраться.

Нарцисс на мгновение замешкался, но затем решился. Он опустился на колени у бассейна, схватил Коммода за шею, наполовину вытащил его из воды и начал душить.

Коммод барахтался и боролся, но его сопротивление было слабым. Всё ещё наполовину погруженный в воду, он яростно лягался, обливая водой Гая, который сидел на ложе неподвижно, как статуя.

«Не топите его!» — закричала Марсия.

«И не сломай ему шею!» — добавил Эклектус. «Это должно выглядеть естественной смертью. Так будет гораздо проще».

Гаю, сидевшему неподвижно, показалось, что это ужасное действо длилось очень долго. Несмотря на свою слабость, Коммод обладал огромной волей. Он умер не сразу. Наблюдать за медленным удушением было невыносимо.

Впоследствии Гай размышлял, стоило ли ему действовать. Но что он мог сделать? Он был в меньшинстве, без оружия, в незнакомом месте и не мог даже опустить кубок в руке.

Наконец, Коммод был мёртв. Его обнажённое тело безвольно лежало на кафельном полу, от влажной плоти поднимались струйки пара. Нарцисс отпустил его. Он встал, неловко поскользнувшись на мокром полу. Он тяжело дышал и дрожал, моргая глазами, и выглядел так, будто вот-вот заплачет.

Рука Гая задрожала так сильно, что вино вылилось из чаши. В порыве чувств он бросил её в бассейн, где она упала на дно.

Красное вино растворилось, как кровь в воде.

«А этот?» — спросил Эклектус, пристально глядя на него. «Он всё видел. Что нам с ним делать?»

Нарцисс расправил плечи, мрачно посмотрел на Гая и шагнул к нему. Гай поднял руки и откинулся на кушетке.

«Нет», — сказала Марсия. «Не трогай его».

«Но он заговорит», — сказал Эклектус. «Он и его отец всем обязаны Коммоду».

«Я знаю, чем можно купить его молчание». Марция подошла к телу и присела рядом. Она сняла цепь с шеи Коммода, затем встала и поднесла её Гаю. Она помахала ею перед ним. Он уставился на неё. Он много лет не видел фасцинум так близко.

«Это ведь твое, не так ли?»

Гай кивнул. Он потянулся за ним, но она удержала его. «Ты никогда не должен носить его на людях. Понял? Весь Рим видел его, его носил Коммод. Никто никогда не должен увидеть его снова».

Гай снова кивнул.

«И ещё… тебя здесь никогда не было. Понимаешь? Ты ничего не видел, ничего не знаешь. И это потому что…?»

«Потому что… меня здесь никогда не было», — хрипло сказал Гай. «Но что ты собираешься рассказать людям? Даже без свидетелей невозможно скрыть такое…»

Он посмотрел на труп.

Эклектус мрачно улыбнулся. «Мы работаем над точной формулировкой официального заявления».

«Да», — сказала Марсия, — «как вам финальная версия?»

«Коммод, ваш император, умер. Причиной стал апоплексический удар. Император сам виноват в своей смерти. Никто другой не виноват.

Самые близкие люди раз за разом убеждали его выбрать более безопасный и разумный путь, но он не обращал на них внимания. Вы же знаете, как он прожил свою жизнь. Теперь он лежит мёртвый, задушенный собственным чревоугодием. Наконец-то его настиг предначертанный конец». Ну вот, Пинарий, что ты об этом думаешь? Достаточно убедительно?

Даже если сенаторы не поверят, они захотят поверить. У него не осталось сторонников в Сенате, за исключением, разве что, горстки тех, кто наживался на его излишествах, — вроде тебя, Пинарий.

«А как же горожане?» — спросил Гай. «Многие из них всё ещё…»

«Чернь способна поверить во что угодно. Те, кто действительно считал Коммода богом — бессмертным Геркулесом, вернувшимся на землю! — поймут, как они ошибались. А те, кто думал, что император может быть гладиатором, — ну, их вряд ли удивит, что такой негодяй встретил раннюю смерть».

Гай внимательно посмотрел на фасцинум, висящий у Марции, а затем схватил его.

Прикоснувшись к нему, он ощутил внезапный трепет. Ощущение пронзило и физическое, покалывание по всему телу. Он надел ожерелье. Он коснулся фасцинума там, где тот лежал на груди, невидимый под туникой.

«Как Коммод любил эту никчёмную безделушку, — сказала Марция. — Он всё мне о ней рассказывал: сколько ей лет, как она у него оказалась. Какой силой он её считал! Но я бы на твоём месте не стала ей доверять. Сегодня она его точно не защитила».

«Что ты знаешь, невежественная сука?» — рявкнул Гай, внезапно охваченный противоречивыми чувствами. «Ничего ты не знаешь! Ты христианин, как говорят? Богоненавистник?» Он вскочил с ложа, сжимая фасцинум, и уставился на труп. Он дрожал. Он ненавидел Коммода за то, что тот лишил его права первородства. Он был в ярости на хладнокровных убийц. Он злился на себя за то, что был фактически рабом Коммода, и в равной степени злился на то, что оказался в долгу перед его убийцами.

«Иди сейчас же», — сказала Марсия, её лицо посерело. «Пока ещё можешь».

Эклектус злобно посмотрел на него. Нарцисс с трудом сдержал слёзы.

Гай подавил свою ярость и выбежал из комнаты.

Он растолкал придворных в наружных комнатах и, пройдя мимо преторианской гвардии, вышел из виллы. Направляясь домой, он прошёл сквозь толпы смеющихся, пьяных гуляк Сатурналий. Они ещё не знали, что произошло, но Гаю казалось, что весь Рим празднует смерть Коммода.

Коммод был мёртв! Он видел это своими глазами, но всё ещё не мог поверить. Ещё более удивительно, что фасцинум наконец-то достался ему! Как же будет рад его отец. Затерявшись в толпе пьяных гуляк, Гай почувствовал головокружение, возвышенное чувство блаженства, восторг, далеко превосходящий опьянение вином. Коммод был мёртв, и фасцинум вернулся к Пинариям.

В этот день боги благоволили к нему и к Риму. С этого дня Гай был уверен, что мир будет становиться только лучше и лучше.

OceanofPDF.com

II

ЖЕНЩИНЫ ЭМЕСЫ

(ОБЪЯВЛЕНИЕ 194–223)

OceanofPDF.com

194 г. н.э.

Гай и его пятилетний сын Авл стояли перед погребальными памятниками Пинариев за городом, среди множества могил вдоль Аппиевой дороги. С ними был Гален.

Рядом стояли два памятника. В них покоился прах отца и дяди Гая, и лишь недавно они были закончены и установлены. Задача их создания легла на плечи Гая. Памятник его отцу был очень сложным: бюст сенатора Луция Пинария, утопленный в глубокую нишу, окружён рельефной резьбой, изображающей многие его скульптурные работы в миниатюре, среди которых выделялся его шедевр – конная статуя Марка Аврелия – без изображения угнетённого варвара, добавленного позже по настоянию Коммода. Также имелась длинная надпись, восхваляющая его долгую службу в Сенате и его великие заслуги перед Римом.

Как и его отец и дед до него, Луций не дожил до семидесяти одного года. После убийства Коммода Гай поспешил домой, рассказал отцу о том, что видел, и показал ему фасцинум. Луций был в восторге, но приказал Гаю никому об этом не рассказывать.

Было бы неразумно позволять семье Пинариев устраивать празднества в день смерти императора. В ту же ночь, в ранние часы нового года, Луций умер во сне, с улыбкой на губах. Как будто он ждал этого исключительного события – восстановления фасцинума – и испустил дух.

Своевременный отъезд Луция также уберег его от последовавшего насилия и хаоса, включая смерть его любимого младшего брата.

Памятник Кэсо был гораздо скромнее: он был изображен только в тоге, а не в военной форме, и с очень краткой надписью.

Учитывая обстоятельства его смерти, Гай посчитал, что будет лучше, если памятник его дяде не будет привлекать к себе внимания.

Гай воскурил немного благовоний перед каждым памятником и возлил жертву из оливкового масла и вина. После этой церемонии маленькому Авлу разрешили сесть на траву, где его внимание привлекла гусеница.

«Как ты думаешь, что происходит с мертвыми?» — спросил Гай.

Гален, которому было далеко за шестьдесят, и который видел столько болезней и страданий, много размышлял над этим вопросом. «Я верю, что некое единое единство одушевляет всё творение, что существует своего рода мировой дух

которая простирается через все пространство и время, полную реальность которой мы, смертные, можем постичь лишь смутно».

«Поскольку мой отец и его отец были преданными последователями Аполлония Тианского, я также был воспитан с верой в такой всеобщий дух», — сказал Гай.

«И я верю в загробную жизнь — по крайней мере, для некоторых смертных. Великие правители, такие как Марк, становятся божествами после смерти и живут среди богов. Великие герои, такие как Ахилл, или великие мудрецы, такие как Аполлоний, также продолжают существовать после смерти, но они остаются ближе к миру живых. Они становятся демонами.

— духов, стоящих ниже богов, но почитаемых смертными, которые призывают этих демонов, чтобы те направляли их и защищали. Но есть ли загробная жизнь для нас, простых смертных? Если да, то какой она может быть?

«По этому вопросу философы расходятся во мнениях», — сказал Гален.

«Верно, так и есть», — согласился Гай. «Некоторые, например, Марк, похоже, считали, что загробная жизнь не так уж и важна».

«Марк был олицетворением особенно римской добродетели, если можно так выразиться»,

сказал Гейлен: «Идея о том, что эта жизнь и этот момент — это все, что имеет значение.

Все, что последует дальше, может быть лишь местом смутных теней, о которых мудрец мало задумывается, зная, что самое важное — это его существование здесь и сейчас и обязанности человека перед богами, своей семьей и государством».

«Тогда не существует индивидуальной души?»

«Думаю, должно быть. Но я не могу утверждать, что понимаю сущность души. Душа бессмертна и бестелесна, однако мы обнаруживаем её сосуществование с телом, и возможно, что она действует посредством естественной деятельности тела. Пока тело сохраняет свой разумный темперамент, оно не умирает и остаётся связанным с душой».

«Под темпераментом вы подразумеваете…?»

«Состояние тела непрерывно меняется от состояния сильного тепла и влажности к холоду и сухости, пока к старости оно полностью не высыхает и не теряет всё тепло. Когда остаются только холод и сухость, душа больше не может выполнять свои специфические функции и сама слабеет, как и тело. Жизнь тогда угасает через угасание души». Он пожал плечами. «Для врача, лечащего болезнь, неважно, смертна душа или бессмертна, телесна или бестелесна её субстанция, заключена ли её субстанция в полостях живого существа, распределена ли она по его основным частям или обитает в каждой мельчайшей частице тела. Лично я…

Я верю, что душа обитает в мозге, и поэтому мозг является главным инструментом разумной души».

«Полагаю, я склоняюсь к тому, что вы называете „римской добродетелью“, — сказал Гай, глядя прямо в глаза бюсту отца. — Я верю, что истинное значение имеет эта жизнь, это существование, это призвание мира к долгу, чести, добродетели».

«Противоположная точка зрения, и, возможно, причина, по которой римляне, в частности, такие как Марк, судят их так сурово, принадлежит христианам», – сказал Гален. «Если я правильно понимаю, они считают, что этот мир совершенно не важен, что он – лишь своего рода плацдарм для некоего иного, гораздо лучшего существования, место совершенного блаженства, которое смертные могут познать только после смерти, и то лишь тем смертным, которые принимают определённый, очень конкретный и очень узкий набор верований. И о истинной природе этих верований христиане бесконечно спорят между собой, ведя мнимо-философские споры, которые заставили бы съёжиться любого истинного философа, поскольку то, о чём они спорят, – всего лишь дым и зеркала».

Гай кивнул. «И чем дальше на восток от Рима, тем более замысловатыми, запутанными и даже нелепыми становятся местные религии.

Дядя Кэсо однажды поведал мне подробности некой восточной религии, с которой он столкнулся. Она, как утверждается, была явлена в ослепительном озарении самопровозглашённому пророку, который затем в мельчайших подробностях описал все десятки уровней бытия, каждый из которых пересекался друг с другом сложнейшим образом, словно дом из множества этажей с бесчисленными желобами, лестницами и люками – ни один из которых, конечно же, невозможно доказать или даже каким-либо образом наблюдать. Разум ничего не значит, когда верующие полностью полагаются на откровения пророка.