Коммод вновь появился в императорской ложе, теперь одетый как Геркулес, в настоящую львиную шкуру с клыкастой головой вместо капюшона, и, за исключением пластин брони, закреплённых на конечностях и груди, на нём было почти ничего. Слуги бросились снабжать его мечом и щитом. Глашатай объявил, что бои будут проходить не до смерти, а до первой крови.

Конечно, бои были постановочными, по крайней мере, отчасти, по крайней мере, так предполагал Луций. Коммод никогда бы не стал рисковать своим достоинством, не говоря уже о жизни, подвергая себя реальной опасности. Или стал бы? Бои были очень убедительными. Если Коммод смог стать сильнейшим в мире копьеметателем и самым метким лучником, почему бы ему не стать и лучшим гладиатором?

Но, присмотревшись внимательнее, Луций заметил, что гладиаторам были наложены некоторые ограничения: их мечи были короче обычных и казались довольно тупыми, щиты меньше, а доспехи очень тонкими.

Коммод побеждал одного противника за другим. Иногда поединок заканчивался быстро, Коммод просто наносил удары противнику, хотя однажды он нанес глубокую рану на руке, из которой хлынул такой фонтан крови, что гладиатора внезапно вырвало, а затем он потерял сознание. Толпа была в восторге. Другие бои длились дольше и заканчивались лишь тогда, когда Коммод…

повалил противника на землю, наступил ему на горло и нанес символическую царапину острием меча.

Ещё более неприятным для Луция было то, что сенаторов заставляли декламировать по-детски простые, подобострастные песнопения, щедро восхваляющие императора и его доблесть. Эти песнопения были написаны на тонких деревянных табличках и розданы всем сенаторам преторианской гвардией, которая затем бдительно следила за порядком, готовая арестовать любого сенатора, осмеливающегося нарушить приказ.

Коммод, Владыка, достойный всяческих похвал!

Геракл, наш герой, какой могучий меч он поднимает!

Если сенаторы имели обыкновение бормотать свои реплики, то простым гражданам не требовалось никаких подбадриваний, чтобы подхватить их и повторить. Казалось, им искренне нравилось выступление Коммода, некоторые даже неистово. Они придумывали собственные вульгарные, кровожадные песнопения – в каждой толпе обязательно находился ловкий Клодий, мастерски сплетающий стихи на ходу, – призывая Коммода не просто ранить или убивать своих противников, но и рубить их на куски и отрубать им головы.

Коммод купался в толпе. Весь Рим собрался в амфитеатре, и все взгляды присутствующих были устремлены на него.

Восхищение толпы утихло лишь однажды, когда один из гладиаторов, левша, как и Коммод, с подходящим прозвищем Скаева, возмутился наложенными на него ограничениями, бросил шлем и меч и отказался сражаться. Гладиатор стоял, скрестив руки, но Коммод пришёл в ярость и приказал казнить Скаеву.

«А не быстрый и почётный смертельный удар, которого заслуживает побеждённый гладиатор!» — крикнул Коммод. «Тебя распнут, как последнего преступника, прямо здесь, на арене, медленной смертью, чтобы ты мог мучиться, пока перед тобой продолжаются бои!»

Толпа начала освистывать.

Луций никогда не видел и даже не мог себе представить подобного – римляне освистывают императора. Это было показателем того, насколько деградировало нормальное поведение, во многом благодаря самому Коммоду: если император мог играть в гладиаторские бои, то почему бы толпе не издеваться, если ей вздумается?

Коммод был ошеломлён, но затем обернул инцидент себе на пользу, даровав Скаеве императорское помилование прямо на месте, к радости толпы. Как же быстро менялись их настроения, подумал Луций. В отличие от

Его коллеги-сенаторы хранили каменное молчание на протяжении всего эпизода, так же потрясенные и униженные, как и он сам.

Скаева ответил плевком на землю. Затем он поднял щит и поднял меч в воздух, под взрыв ликования и вышел. Больше его никто не видел.

Коммод вернулся в императорскую ложу. Затем гладиаторы сражались друг с другом насмерть. За свою долгую жизнь Луций никогда не видел столько крови и внутренностей на песке. В какой-то момент Коммод снова спустился на арену. Он вложил руку в разорванную грудь убитого гладиатора и вытащил её, покрытую кровью. Момент был настолько ужасающим и странным, что толпа затихла. Сверху Луций услышал слабый шорох тентов, колышущихся на ветру. Он вспомнил историю, рассказанную ему Галеном при их первой встрече, о том, как мать Коммода купалась в крови гладиатора. Даже Марк верил в некую магическую силу этого.

Затем Коммод размазал кровь по лицу. Толпа ахнула при виде этого зрелища. Очевидно, Коммод спланировал этот момент, потому что на арене появилась колесница. Коммод взял поводья и медленно обогнул арену, подняв окровавленную руку к толпе. На протяжении всего круга стояла благоговейная тишина. Затем люди начали ликовать, и Коммод погнал колесницу всё быстрее, потом ещё быстрее, кружа по арене на полной скорости, так быстро, что временами его внешнее колесо отрывалось от земли, и всё это время он держал только одну руку на поводьях, а другую держал высоко. Он был не только великолепным лучником и копейщиком, и опытным гладиатором, но и показал себя превосходным возничим, полностью контролируя своих коней в любой момент.

Ярко-красная кровь на его лице приковала к нему всеобщее внимание, а её символика опиралась на самые глубокие традиции Рима. Давным-давно, начиная с Ромула, полководцы во время триумфа раскрашивали лица в красный цвет для священного шествия по городу. Подходящим местом для своего триумфа Коммод считал амфитеатр Флавиев, а не Священную дорогу.

Кровь на его лице была основополагающим символом победы не только над смертельными врагами, но и над самой смертью.

Если это был кульминационный момент игр, то кульминацией стал момент, когда на арену выгнали стаю страусов, и появился Коммод в костюме амазонки, сопровождаемый служителями, несущими разнообразное оружие из его арсенала. Страусы издавали странные кудахтанье и метались в постоянной панике, в то время как круг загонщиков не давал им возможности убежать и гнал их.

их обратно к Коммоду. Кого-то он убил стрелой из лука, кого-то копьём с расстояния, кого-то заколол насмерть, а кого-то отрубил широким лезвием меча, прежде чем нанести смертельный удар. Эффект получился комичным, и намеренно – резня страусов была назначена на то время, когда мимы в диковинных костюмах обычно развлекали толпу шутками. Амфитеатр разразился хохотом.

Коммод был в восторге.

В конце концов, остался только один страус. Измученное существо захохотало и захлопало бесполезными крыльями, когда Коммод приблизился, поднял меч и одним ударом отрубил ему голову. Тело страуса продолжало дико бегать, безголовое, с хлещущей из шеи кровью, пока оно не споткнулось о собственную голову и не упало на песок, превратившись в кучу перьев. Толпа неистовствовала от восторга. Даже загонщики сгибались пополам от смеха.

Затем правой рукой Коммод поднял голову страуса и поднял её высоко. Кровь и кусочки запекшейся крови стекали с болтающейся шеи. Левой рукой он направил окровавленный меч на сенаторов на трибунах, ухмыляясь им и медленно качая головой. Зрелище было одновременно нелепым и ужасающим. Некоторые сенаторы покатывались со смеху. Некоторые смотрели на Коммода каменным взглядом. Некоторые побледнели от страха.

Угрожал ли император намеренно или просто шутил?

В любом случае, Луцию этот жест показался невероятно безрассудным. Никто не был неуязвим. Даже Ахиллес был повержен его пятой.

Затем, среди пота и пыли на груди императора, Луций увидел блеск золота и вспомнил, что Коммод носил фасцинум.

Это был предпоследний день года, и праздник Сатурналий был в самом разгаре. Рабы и хозяева менялись ролями, обменивались роскошными подарками, а ночью люди собирались под звёздным небом с зажжёнными свечами, чтобы разогнать зимнюю тьму, и пели старинные песни Отцу Сатурну.

Но в разгар всеобщего празднования того дня Луций и Гай были заняты работой, наблюдая за демонтажем лесов, которые месяцами окружали колонну Марка Аврелия. Луций обещал императору, что грандиозный проект будет завершён к концу года, и был полон решимости уложиться в срок.

По мере того, как убирали всё больше лесов, ярко расписанный спиральный фриз всё больше освещался белым зимним солнцем. Зрелище было потрясающим.

Кесон, вернувшийся из Британии, вместе с братом и племянником наблюдал за постепенным снятием покрывала. Его ужасающие рассказы о сражениях и зверствах повлияли на многие сцены на колонне. В целом, это было мрачное произведение, свидетельство скорее истины, чем славы, и, как с гордостью подумал Луций, более величественное произведение искусства, чем колонна Траяна.

На фризе была изображена версия Чуда Дождя, созданная Кесо. Луций и Гай много раз обсуждали с ним детали.

Их образ, как и многие скульптуры, был вдохновлён поэзией. Чтобы изобразить бога дождя, Луций опирался на описание Нота, данное Овидием: «Летит южный ветер с мокрыми крыльями, его ужасное лицо окутано тьмой, его длинная борода тяжёлая от дождя. Вода ручьями стекает по его замерзшим локонам. Тёмные облака покоятся на его челе. Его длинные крылья капают росой.

Огромными руками он разминает и сжимает низко висящие облака. Он хлопает!

Гром оглушительный, а густые тучи проливают бесконечный дождь.

«Значит, император еще не видел его?» — спросил Кэсо.

«Не полностью», — сказал Люциус.

«Коммод обещает приехать в первый день Нового года, чтобы увидеть готовую колонну, — сказал Гай, — как только проведёт ежегодное посвящение в должность двух новых консулов и других магистратов. Если он будет удовлетворён, то выберет благоприятную дату для освящения. Это будет кульминация карьеры папы». Он лучезарно улыбнулся отцу, затем пошёл наблюдать за рабочими, оставив Луция и Кезона одних.

«Будет ли у тебя завтра еще работа?» — спросил Кэсо.

«Нет, колонна действительно готова. Завтра мы с Гаем впервые за несколько месяцев будем спать подольше и наконец-то отдохнём в канун Нового года, в Сатурналии. А потом, в первый день Нового года, вернёмся к работе, когда Коммод и новые консулы приедут проверять нашу работу».

Кейсо понизил голос. «Войска в Британии немного сбиты с толку театральными выходками императора, или, по крайней мере, тем, что мы о них слышим. Император в образе Геркулеса — это им нравится. Император в образе Геркулеса в одежде амазонки…»

Не очень. А переименование города в Коммодиану — это попахивает высокомерием.

«Здесь, в Риме, Кесон, мои коллеги-сенаторы ненавидят всё, что он делает. Но граждане его обожают».

«Правда?» — Кесо ещё больше понизил голос. «Единственный верный способ оценить настроение римлян — это посмотреть на пантомимы на углах улиц, где артисты просят милостыню и убегают, прежде чем их успеют схватить власти. Я видел такое шоу только что…

сегодня немного веселья в стиле Сатурналий, о гладиаторе с короной, настоящем короле гладиаторов, который использует левую руку для всего, включая мастурбацию, — так же, как и его кумир, другой гладиатор по прозвищу Скаева.

«А каков был сюжет этого пантомимного шоу?»

«Что ж, когда наступает время поединка между королём-гладиатором и Скаевой, король пугается. Он говорит, что два левши не могут сражаться. Вместо этого он приказывает своим приспешникам распять Скаеву, которого возвели на крест. Но как только король отворачивается, Скаева освобождается и спускается с креста. Он поднимает меч и подкрадывается всё ближе и ближе к королю. Дети и простаки в толпе кричат королю: «Оглянись! Оглянись!» Но король думает, что они его подбадривают, и кланяется один за другим. Тем временем Скаева подкрадывается всё ближе и ближе и заносит меч, чтобы ударить короля в спину…

Затем он передумал и убежал. Толпа приветствовала его побег, а тщеславный король подумал, что они ликовали за него. В конце пьесы рассказчик сообщил толпе, что они только что увидели историю Скаевы, настоящего гладиатора-левши, а не мнимого, единственного смертного, когда-либо пережившего публичное распятие, за исключением, конечно же, христианского человеко-бога. Выпад в адрес христиан, конечно же, вызвал бурный смех, поскольку мы знаем, что они ненавидят кровавые виды спорта, а затем мимы закончили пьесу и пошли сквозь толпу, прося пожертвования.

«По крайней мере, люди смеялись над христианами», — сказал Луций.

«О нет, брат. Они смеялись над императором».

Возможно, колонна даст им ещё одну тему для размышлений – об отце императора. Все любили и уважали Марка Аврелия. И все знают, что усмирение северных варваров, в честь которого и построена колонна, было его величайшим достижением. Если бы время было подходящим, если бы не было чумы, Марк мог бы стать вторым Траяном.

«И тогда Коммод мог бы стать вторым Адрианом?» — усмехнулся Кейсо.

Луций покачал головой. «Только с тобой, братец, и только вне зоны слышимости рабочих, я мог бы говорить так откровенно».

«Даже с сыном?»

«У Гая свои отношения с императором, с самого детства. У него тоже есть дети. Он справедливо ставит их выживание превыше всего. Поэтому я стараюсь не вкладывать в это свои негативные мысли.

голову Гая, опасаясь, что он может повторить их в самый неподходящий момент».

Кесо вздохнул. «Проблема лишь в том, что Коммод стал императором слишком молодым? Или он просто не подходил для этой роли? Говорят, Нерон хотел быть только актёром. А Коммод хочет быть лишь любителем острых ощущений, с блестящими колесницами, блестящими мечами и всем очарованием гладиаторской битвы, но без всякой опасности. И Нерон, и Коммод были бы счастливее, если бы жили по-другому. Ни один из них не должен был становиться императором».

«Но боги это допустили».

«Твой друг, Божественный Маркус, допустил это. И теперь…

«Кончит ли Коммод так же, как закончился Нерон?»

«Никто этого не хочет, Кесон. После Нерона сменилось четыре императора за один год, и началась очень кровавая гражданская война. Если Коммод умрёт, кто сможет его заменить? Он убил всех достойных, компетентных людей, назначенных его отцом, и заменил их никчёмными подхалимами».