Всё пропало. Всё сгорело целиком и полностью! Я планировал по возвращении сделать полные копии всех своих сочинений и отправить их в Пергам, чтобы в городах, расположенных далеко друг от друга, были копии, чтобы защититься от подобной катастрофы. Но слишком поздно!

«Но во многих городах есть так много копий ваших книг», — сказал Луций.

«Это верно для моих самых популярных книг, да. Но некоторые из сгоревших томов были единственными экземплярами, о которых я знал. Утеряны навсегда! И моя личная библиотека тоже была утеряна, включая книги рецептов тысяч лекарств. Я потратил всю жизнь, собирая эту коллекцию! И не только моя библиотека была уничтожена. Императорские коллекции на Палатине тоже сгорели, библиотеки почти такие же большие, как в Александрии и Пергаме. В этих коллекциях хранились тысячи произведений, в том числе очень редкие, даже уникальные. Не так давно, просматривая книги в затхлой маленькой комнате, пропахшей мышиным пометом, я наткнулся на труд Аристотеля, о котором никогда не слышал — не думаю, что кто-то из ныне живущих вообще знал о его существовании — прекрасный небольшой трактат о всех разнообразных окрасках живых существ.

И всё же свиток лежал там, за другими, на пыльной нижней полке, нетронутый и забытый десятилетиями, а может быть, и веками. Эх, если бы я только догадался сделать копию! Теперь и эта книга, возможно, потеряна навсегда, ведь кто знает, есть ли ещё одна копия в какой-нибудь другой библиотеке, в каком-нибудь городе на земле? Книги так драгоценны и в то же время так хрупки! Все библиотечные каталоги и списки тоже сгорели, так что мы даже не знаем, что было утрачено.

«Кажется немыслимым, что так много человеческих знаний может исчезнуть в одночасье», — тихо сказал Гай.

«Удивляюсь, как ты вообще сохранил рассудок после такой потери, — сказал Люций. — Божественный Марк гордился бы твоим хладнокровием».

Гален вздохнул. «Не все такие стоики. Я вернулся в город меньше чем через час, когда узнал, что мой хороший друг, автор множества учёных исследований о древних драматургах, покончил с собой. Он потерял в пожаре всё, что было его трудом. Он не мог этого вынести! И вот теперь мы обнаруживаем, что это всё, что осталось от Храма Мира — это полное опустошение! Место, где мы стоим, было центром интеллектуальных дебатов Рима, куда съезжались все лучшие мыслители, чтобы спорить, хвастаться и перенимать идеи друг у друга».

«Я помню, как наблюдал, как ты проводил свой знаменитый эксперимент по вокализации свиней на этом самом месте», — сказал Луций.

Гален грустно улыбнулся. «Трудно переоценить общие потери и то, какое влияние пожар окажет на стольких людей в Риме, начиная с этого дня». Он покачал головой, затем схватил Луция за руку. «Чувствуешь этот запах?»

"Что?"

«Чую», — сказал Гай, вдыхая воздух. «Это очень странно».

«В Храме Пакс хранились не только сокровища из золота и серебра»,

сказал Гален. «Здесь также хранился императорский запас териака и многих других драгоценных веществ, включая огромный запас корицы.

Должно быть, именно это мы сейчас и чувствуем – обугленные и размокшие остатки всех этих трав, дистиллятов и редких смесей. Как странно пахнет!

«Меня беспокоит потеря стольких сокровищ, — сказал Луций. — Завтра Сенат соберётся, чтобы обсудить кризис. Исчезли не только огромные богатства, но и бухгалтерские книги, документы о праве собственности и ссудные записи — всё это полностью уничтожено — благо для должников, но полное разорение для кредиторов. Мы почти наверняка столкнёмся с финансовой паникой».

«И всё же наш император, похоже, не замечает происходящего», — сказал Гай, понизив голос, хотя рядом никого не было. «Он настаивает на том, что перестроит „Коммодиану“, как он называет город, в ещё большем масштабе, чем прежде».

«А потерянные библиотеки? Как их восстановить?» — спросил Гален.

«Я видел список приоритетных сооружений, — сказал Луций, — и библиотеки среди них нет. Здание, о котором заботится Коммод,

Больше всего пострадал, конечно, амфитеатр Флавиев, но он остался невредимым.

«Это значит», — сказал Гай, еще больше понизив голос, — «что дебют императора в качестве гладиатора на Римских играх может состояться, как и планировалось».

Наступил сентябрь. Луций и Гай снова стояли на вершине колонны Марка. Но они были не одни: гигантская статуя Марка Аврелия только этим утром была поднята и установлена на пьедестал, венчая монумент. Под ними, огибая колонну, каждый фрагмент спирального фриза был уже на месте. Колонна всё ещё была окружена лесами, чтобы художники могли продолжать свою работу, кропотливо тонируя и раскрашивая каждую поверхность фриза.

Коммод настоял на том, чтобы колонна была готова к открытию к концу года, и Пинарии со своей мастерской добились феноменального прогресса за лето, отчасти потому, что император оставил их в покое и позволил им спокойно работать, так как сам Коммод одержимо тренировался по несколько часов каждый день, не только как гладиатор, но и упражняясь с охотничьим оружием, привезя в качестве своих инструкторов лучших мавританских копейщиков и парфянских лучников.

Глядя на огромное изображение Марка с его безмятежным лицом, Луций почувствовал укол тоски. Как же он скучал по своему старому другу, Вериссимусу! Даже несмотря на разрушительную эпидемию чумы и зачастую отчаянные военные годы, правление божественного Марка казалось золотым веком по сравнению с двенадцатью годами Коммода.

Несмотря на ненависть, которую он посеял среди сенаторов, Коммод всё ещё пользовался большой популярностью у простого народа, который, казалось, восхищался его безграничным тщеславием и эксцентричным поведением, каким бы грубым и неуместным оно ни казалось таким людям, как Луций. Рождённый и выросший в самой привилегированной и элитной среде, Коммод не имел ничего общего с простолюдинами, однако, казалось, они видели в нём себя возвысившимися: он вёл себя именно так, как, по их мнению, вели бы себя они , будь они богаты, могущественны и правят миром.

Ажиотаж по поводу Римских игр нарастал в течение нескольких месяцев.

Коммод обещал представить сотни существ со всех концов земли, некоторые из которых никогда прежде не видели в Риме. Он сам, в облике Геракла, будет целиться в этих животных и убивать их стрелами и копьями. Ещё большее волнение вызвала примечательная новость о том, что

Сам император сражался с лучшими гладиаторами со всей империи. Можно было без преувеличения сказать, что подобного зрелища не видывали ни в Риме, ни где-либо ещё. Вся Италия гудела. Люди съезжались в Рим из самых отдалённых провинций и даже из других стран. Коммод уже достиг одной цели: стал главной темой для разговоров не только в Риме, но и во всём мире.

Луций и Гай спустились по колонне. Луций шёл очень медленно, чувствуя, как ломит все суставы и слегка кружится голова, и выглядел он как человек за семьдесят. В мастерской, построенной на этом месте, рабы помогли им спешно облачиться в парадную одежду. Как и его отец, Гай теперь носил сенаторскую тогу. В своём последнем списке новых людей, призванных заменить казнённых государством, Коммод назначил Гая сенатором.

В сопровождении телохранителей и сопровождающих, подходящих для пары сенаторов, они присоединились к толпе, направлявшейся к амфитеатру. Будучи сенаторами, пинарии обязаны были присутствовать на Играх.

У амфитеатра они встретились с Галеном. Он проникся к Коммоду презрением и не интересовался спортивными увлечениями императора, но не мог устоять перед соблазном посетить Игры, чтобы своими глазами увидеть всех экзотических животных, которых можно было добыть и убить, пока они ещё живы и двигаются. Коммод согласился разрешить ему препарировать любые туши, которые его заинтересуют. Такую возможность нельзя было упускать.

Прежде чем войти в амфитеатр, все трое мужчин остановились, чтобы взглянуть на возвышающийся Колосс – статую, которая когда-то изображала Нерона, затем Солнца, а теперь, благодаря изобретательности Пинариев, превратилась в Геракла с лицом Коммода. Этот Геракл был левшой, как и Коммод, и поэтому держал свою палицу в левой руке. На позолоту статуи, удовлетворившей императора, ушло огромное количество золота и серебра. Результат получился настолько безвкусным, что Луций даже немного смутился. Какой же разительный контраст был между этим властным Гераклом и безмятежной статуей Марка на вершине колонны! И всё же, из бурлящей толпы вокруг них Луций слышал лишь возгласы восторга и восхищения.

«Вы когда-нибудь видели что-нибудь столь же великолепное?»

«Какой он огромный!»

«Император действительно такой красивый? Он действительно такой мускулистый?»

«И его клюшка действительно такая большая? Она же земли касается!»

«Как необыкновенно, как прекрасно! Это чудо света! Только в Коммодиане можно увидеть такие чудеса!»

Теперь Коммодиана была официальным названием города во всех законодательных актах, выходящих из Сената. Толпа стала использовать это слово в более узкоспециализированном значении, для обозначения определённого состояния ума, способа смотреть на мир. Гален и Пинарии, можно сказать, всё ещё жили в Риме, но любители острых ощущений, жаждавшие крови и кровопролития арены и восторженно восхищавшиеся тем, что они называли стилем и изяществом императора, жили в Коммодиане.

Будет ли та же толпа столь же восторженно восхвалять колонну Марка Аврелия, когда она будет закончена и готова к открытию? Луций сомневался. Император-стоик, возвышающийся над лентой мрачных военных сцен, вряд ли мог бы соперничать за внимание с могучим Геркулесом, колоссальным императором.

«Пойдем?» — спросил Люциус с чувством страха.

Римские игры длились не один день, а несколько.

Луций позже вспоминал эти дни, словно бредом, настолько причудливыми и в то же время сурово реальными они были. Сначала публике представили представление с комическими мимами, кувыркающимися акробатами и дрессированными животными, а затем, под нарастающий восторженный гул, – появление Коммода, который выехал на песок арены на одной из своих нелепо украшенных колесниц, облаченный в скудный наряд и тесную кожаную шапку гонщика зелёной фракции. Он быстро набирал скорость и, проехав полный круг, запрыгнул на другую движущуюся колесницу, поменявшись местами с возницей, поскольку ни одна из упряжек не сбавляла скорости. Этот дерзкий трюк он проделывал не один, а несколько раз, к удовольствию зрителей, каждый раз демонстрируя очередную машину из своей коллекции. Женщины на трибунах изображали обморок или даже оргазм, как и многие мужчины.

Последним экипажем была возмутительно богато украшенная карета, которой Коммод управлял довольно медленно, чтобы все могли любоваться ею. Она была не только позолочена и украшена драгоценными камнями, но и имела балдахин из десятков полированных серебряных зеркал, установленных под разными углами, так что они отбрасывали пляшущие солнечные блики по всему амфитеатру, ослепляя зрителей. Самого Коммода было почти не видно – настолько ослепительным был свет зеркал, ярче любой звезды, соперничающий с самим солнцем.

Когда карета скрылась, громкий гул наполнил амфитеатр и не утихал, пока несколько минут спустя Коммод и его

В императорской ложе появился его возлюбленный Марсия. Император сменил свою гоночную форму. Он и Марсия были одеты одинаково, как воины-амазонки, в свободные, подпоясанные хитоны, обнажавшие одну грудь.

«Почему амазонка?» — пробормотал Гай себе под нос.

«Он Геркулес, разве ты не видишь?» — ответил Луций. «Не наш Геркулес…»

Не тот огромный пастух, который убил чудовище Какуса и спас маленькую деревню у Тибра. Это Геракл, которому Дельфийский оракул приказал служить царице Омфале в течение года, переодевшись женщиной.

На Востоке есть храмы, где Гераклу поклоняются в женском одеянии.

Коммод представляется как возлюбленный Марсии, но также и как ее спутница-амазонка, воплощение Геракла, прорицателя-оракула.

«Хотя он совсем не воин, — пробормотал Гай. — Но толпа — видишь, папа? Они смеются и ликуют. Им это нравится!

Кто мог это предсказать ?

«Коммод», — сказал Луций.

Под председательством Коммода и Марции на арену высыпало ещё больше акробатов, исполняя всё более смелые и опасные трюки, кульминацией которых стал канат, натянутый между самыми верхними ярусами амфитеатра, так что гуляющие находились высоко над зрителями. Ни один канат никогда не был натянут так высоко. И не было никакой сети, чтобы поймать гуляющих, если бы кто-то упал. И снова Коммод оказался полной противоположностью своему отцу, с удвоенной силой разрушив одно из самых гуманных нововведений своего отца. Толпа закричала от восторга. Они завыли и завизжали, когда один из гуляющих дико пошатнулся на канате. Некоторые подумали, что это намеренно, и смеялись — пока мужчина не потерял равновесие и не упал на песок далеко внизу. Звук удара был тошнотворным. На мгновение воцарилась потрясенная тишина. Затем Коммод начал хлопать в ладоши, как бы восхваляя артистизм покойного, и публика разразилась бурными аплодисментами.

«Держу пари, ты больше не сможешь!» — крикнул шутник из толпы, вызвав взрыв смеха по амфитеатру. Коммод услышал шутку и улыбнулся.

«Если бы этот бедняга упал на несколько шагов раньше», — заметил Луций,

«Он бы приземлился прямо на трибунах. Люди бы погибли».

«Папа, не позволяй Коммоду услышать это, иначе он настоят, чтобы они включили это в спектакль».

Как и обещал Коммод, сотни животных были выпущены на арену один за другим. Как и обещал, стоя с копьями, луком и колчаном стрел на возвышении, выступавшем из императорской ложи, Коммод убил каждого из них, ни разу не промахнувшись. Даже сенаторы были в благоговении.

И, как и обещал, Коммод сам принял участие в гладиаторских боях на арене. До того дня сама мысль о том, чтобы римский император ступил на песок, казалась немыслимой. Разрыв между величественными особами в золото-пурпурной императорской ложе и пыльной ареной внизу, населённой отчаявшимися смертными и обречёнными животными, был настолько велик, что казался непреодолимым, пока под громкий звук фанфар из императорской ложи внезапно не выдвинулась серия металлических ступеней и не опустилась до самого песка арены. Выдвижные ступеньки экипажей Коммода были приспособлены и расширены для использования на гораздо более грандиозной сцене.