Он увидел, что они оба смотрят на его коротко стриженные волосы, и протянул руку, чтобы провести по ним пальцами. «Это называется „гладиаторская стрижка“. Очень просто и очень практично.

Здесь я чувствую себя как дома». Он подошел к перилам галереи и посмотрел вниз, на песчаную арену. «Я мог бы стоять здесь и смотреть, как они тренируются, — сказал он. — Я знаю имя каждого бойца, сколько раз он сражался и с кем — и сколько побед на его счету. Я могу часами придумывать воображаемые матчи, переставляя этих парней в уме, словно фишки на египетской игровой доске.

Ну, если мы будем стоять здесь, я буду только отвлекаться, так что пойдем внутрь.

На противоположной стороне галереи находился ряд кабинок. Коммод провёл их в одну из маленьких, пыльных комнат, обставленную несколькими предметами деревенской мебели.

«Так ли живут императорские гладиаторы?» — спросил Гай. «Сколько их в комнате? Я вижу только одну койку для сна».

«Это потому, что я там единственный жилец».

«Это… твоя комната?» — спросил Люциус.

«Почему бы и нет? Мне нужно где-то отдохнуть, когда я устаю от тренировок. В этой комнате я сплю лучше, чем где-либо ещё. Там, на Палатине, магистраты и клерки постоянно требуют от меня одобрения тех или иных расходов, или мне приходится наряжаться и устраивать спектакль для высокопоставленных гостей.

Здесь я могу расслабиться и быть собой. Привратник знает, что нельзя пускать сюда этих болтливых бюрократов. А если какой-нибудь назойливый клерк посмеет проскользнуть в моё святилище, я выброшу его на арену, и пусть гладиаторы ради забавы расправятся с ним.

Гай и Луций сидели на грубой скамье. Коммод снял тунику, пропитанную потом. Одетый лишь в набедренную повязку, Коммод продемонстрировал тело мускулистого атлета в расцвете сил – именно такое телосложение искали скульпторы, создавая статуи Марса, Аполлона или Геракла в юности. Он бросил тунику на небольшой столик, на котором лежал деревянный меч.

«Ты… тренировался? С остальными?» — спросил Люциус.

«Что ещё? Час-другой интенсивных тренировок на этой арене, и всё будет хорошо. Но мне нужно найти гладиаторов получше или тренеров получше.

Я вдвое быстрее любого из них и не уступаю по силе сильнейшим. И, само собой, гораздо умнее. Никто из них не сможет составить мне серьёзную конкуренцию.

Между его волосатыми грудными мышцами сверкал золотой фасцинум.

Коммод заметил, что Луций смотрит на него, хотя Гай старался этого не делать. Коммод коснулся его. «Он защищал меня от многих лет чумы и бесчисленных убийц. Теперь это мой амулет, приносящий удачу на арене. Вот почему я никогда не проигрывал!»

«Разумеется, мастерство императора является причиной его побед», — сказал Луций, разочарованный тем, что Коммод нашел еще одну причину сохранить фасцинум.

«Даже самому лучшему гладиатору время от времени нужна удача, — сказал Коммод. — Но я вижу, ты принёс капсу. Не хочешь ли ты что-нибудь мне показать?»

Гай представил предварительные чертежи и планы преобразования Колосса. Коммод сидел на койке и размышлял над ними.

«Они неплохие, совсем неплохие. Но, как видите, у статуи теперь должны быть короткие волосы, и она должна оставаться гладко выбритой, как и я».

Луций вспомнил о недавно законченной статуе Коммода в образе Геркулеса в мастерской. Хотел бы Коммод, чтобы её тоже переделали?

Император ошибочно принял страдальческое выражение на его лице за презрение к окружающему и рассмеялся.

Не каждый мужчина чувствует себя как дома среди такого количества песка и пота. Но не думайте, что я забросил умственную жизнь. Говорят, я не люблю книги. Неправда! Мне просто не нравятся скучные книги. Сейчас я читаю больше, чем когда-либо. На самом деле, у меня здесь, в моей гладиаторской каюте, есть целая библиотека.

Он засунул руку в корзину и достал свиток с богато украшенными резными и позолоченными ручками.

«Должно быть, это весьма значительная книга, раз уж она потребовала столь изящного свитка», — сказал Гай.

«О, точно. Это копия личного военного дневника моего отца, куда он записывал свои мысли, пока застрял в тёмных уголках Паннонии.

Марк Аврелий, как я его называю, для себя самого.

«Я понятия не имел, что такое произведение существует», — сказал Луций, испытывая острое волнение от близости к столь почтенной реликвии.

«У папы был выдающийся ум, это точно. За всю жизнь, проведённую в обществе философов, он не встречал человека гениальнее себя. Эта книга – своего рода философия, но не скучная, по крайней мере, для меня. Читая её, у меня иногда возникает жуткое ощущение, что он находится в одной комнате со мной, заглядывает мне через плечо. Но это чтение не из приятных, скажу я вам. Вот, послушайте: «Взгляните на двор Августа – жену, дочь, потомков, предков, друзей, врачей и жрецов, приносящих жертвы, – весь двор вымер. А потом подумайте о смерти не одного человека, а целой семьи, как, например, Помпея, и о словах, выгравированных на их гробницах: «Последний в своём роду». Подумайте о всех усилиях, приложенных их предшественниками, чтобы оставить наследника, и всё же, в конце концов, кто-то должен быть последним – и целый род людей вымер». Немного мрачновато, да? Какой же угрюмый был папа!

Но я стал совсем другим, не правда ли? Полная противоположность папе, как говорят некоторые.

«Правда?» — спросил Гай, бросив взгляд на отца.

«Могу ли я его одолжить?» — спросил Люциус, пораженный мыслью о том, что Маркус записал его самые сокровенные мысли.

«Можешь оставить его себе», — сказал Коммод, протягивая ему свиток. «Эта копия — мой дар тебе. Я сделал несколько копий, в основном для членов семьи. Некоторые думают, что я недооцениваю своего отца, но это неправда. Колонна со статуей Папы наверху продемонстрирует всему миру моё почтение к нему».

Он наклонился к ним и понизил голос, словно доверяя им секрет.

«Но, честно говоря, когда дело доходит до книг, я предпочитаю « Золотую Жопа ».

«Версия Апулея?» — спросил Гай.

«Вот именно! Большинство романов такие скучные, сплошные надуманные любовные истории и совершенно выдуманные путевые заметки, но этот, написанный этим Апулеем,

Вот это да, просто восторг! Чувствуешь, будто его действительно превратили в осла, а потом обратно! Жаль, что мои наставники не давали мне в детстве таких книг, а не писанину всех этих многословных софистов! Но писатель, которым я больше всего восхищаюсь, — это Лукиан Самосатский, сатирик. Ты его знаешь?

«На самом деле я встречался с ним однажды, мельком, здесь, в Риме», — сказал Луций. «Нас познакомил Гален».

«Правда? Что ж, я вам завидую, сенатор Пинарий. Я только что прочитал гневную тираду Лукиана против Перегрина-киника, того самого, что сжёг себя заживо перед толпой в Олимпии. Книга просто уморительная! Лукиан беспощаден.

Вы читали его разоблачение этого шарлатана Александра? Уничтожающее. Заставляет задуматься о рассудительности Папы, о его привычке обращаться за советом к мудрецам, магам и жрецам вроде Гарнуфиса. В своём произведении об Александре Лукиан пишет о том, как однажды немцы были замечены за Дунаем, и по какой-то причине Папа обратился за советом к Александру, который заявил, что нужно переправить через реку двух львов, вид которых напугает немцев и заставит их разбежаться.

«Львы?» — с сомнением спросил Гай.

«Ну, как вы знаете, в Карнунтуме, или Аквинкуме, или каком-то другом месте, где была арена для гладиаторских боёв, как-то раз была пара львов. Папа позаботился, чтобы животных привезли на телегах к берегу реки, переправили на барже через реку и сбросили в воду. Солдаты на барже бросали камни, чтобы отогнать бедных животных к противоположному берегу. Львы были в отвратительном настроении, когда ступили на германскую территорию, рычали и рычали, и были готовы сожрать любого, кого увидят.

Но немцы не разбежались в ужасе. Видите ли, они никогда не видели львов и приняли их за каких-то лохматых псов. Они схватили дубинки и бросились на львов. Звери сопротивлялись, и несколько немцев действительно были убиты, но к тому времени пути назад уже не было, и немцы не остановились, пока не забили бедных львов до смерти. Затем они сняли с них шкуру, съели мясо, чтобы заполучить их свирепость, а шкуры превратили в трофеи. Какой провал! И всё потому, что такие люди, как Папа, никогда не могли понять, каким отъявленным мошенником был Александр.

Подобные разговоры вызывали у Луция сильную неловкость, и ему хотелось бы сменить тему, но Коммод еще не закончил.

«С другой стороны, возможно, ты не можешь винить папу. Дипломатия никогда не работала с этими варварами. Все они лживые и предательские. Римляне

были в упадке, не хватало людей, и Папа был в отчаянии, готовый на всё, лишь бы избежать открытой войны. Оракулы, жертвоприношения и чудотворцы служили ему хорошо в других случаях. Он всегда думал, что это Гарнуфис совершил Чудо Дождя с помощью египетской магии, хотя, конечно, мы знаем, что на самом деле это было вот это ». Он погладил фасцинум. «Не могу дождаться, когда увижу на колонне изображение Чуда Дождя. И, конечно же, ты не должен изображать убийство тех двух львов немцами, хотя это могло бы быть впечатляющим изображением. Какая растрата львов!»

«По-моему, папа никогда не читал Лукиана; он недостаточно скучен для его вкуса. Какая ирония, не правда ли, что двумя лучшими писателями моей жизни были мой отец… и Лукиан. И всё же, трудно найти двух более разных людей.

Представьте, если бы они встретились! Где сейчас Лукиан? Ты, писец!» Раб, поставленный у двери, быстро появился. «Запишите: я полагаю, что Лукиан Самосатский, сатирик, довольно долго жил в Афинах, где мог прокормиться одними лишь своими сочинениями, что было немалым достижением. Жив ли он ещё? Если да, то посмотрим, согласится ли он на синекуру.

Ну конечно, он так и сделает. Никто никогда не отказывается от императорской должности, которая хорошо оплачивается и не требует никаких усилий. Уверен, мы найдём для Люциана приятную и прибыльную должность в любом городе, который он пожелает.

Александрия, может быть? Им бы побольше таких, как он. В Александрии, должно быть, самая большая в мире популяция шарлатанов и лжепророков, которые только и ждут, когда кто-нибудь вроде Лукиана разнесёт их в пух и прах. А я здесь, и всё говорю. Вы читали Лукиана, сенатор Пинарий?

Люциус медленно ответил: «Да».

«У вас нет комментариев?»

«Конечно, Доминус, я... в меньшем восторге от работы Люциана, чем ты».

Гай легонько ткнул отца локтем. «Ты должен признать, он ужасно забавный».

«А иногда… нечестиво, я бы сказал. Прочитав отрывок, где он насмехается над божественностью Антиноя, я отложил свиток и больше к нему не прикасался».

«Где Люциан это делает?»

« Собрание богов ». О, он не упоминает Адриана и Антиноя поимённо, он говорит о Юпитере и Ганимеде, но его смысл ясен. Честно говоря, я бы лучше почитал Галена. Видит бог, у него столько всего можно прочитать, по такому широкому кругу тем, не только по медицине, но и по философии, и по языку афинского театра, и…

«Гален?» — грубо фыркнул Коммод. — «Умоляю! Мне достаточно того, что он время от времени сует мне палец в горло или в прямую кишку. Не заставляй меня продираться сквозь его бесконечные трактаты! Я бы лучше проглотил дозу этого отвратительного лекарства, которое он заставлял папу принимать каждый день. Териак!»

Бедный папа говорил, что это успокоило его нервы и помогло ему спать по ночам. Если я хочу задремать, я не глотаю гадючьи потроха, а просто выпиваю ещё вина. Гален, конечно, уже написал достаточно трактатов. Что нам сделать, чтобы занять его и отвлечь от дальнейших трудов? Я мог бы отправить его в Британию латать солдат. Писец, запиши…

Люций стонал за друга. Гален меньше всего желал и заслуживал оказаться в охваченной войной глуши.

«Возможно… вместо этого… было бы лучше поручить Галена заботу об императорских гладиаторах. Кто лучше Галена сможет поддерживать их здоровье и форму? В молодости он был врачом гладиаторов в родном Пергаме».

Коммод постучал по своему безбородому подбородку. «Да! Почему я об этом не подумал? Здесь есть врачи, но ни один из них не уровня Галена. Как он начал свою карьеру, так он её и закончит. Возможно, после того, как один из этих парней умрёт на арене, я позволю Галену препарировать тело. Ты же знаешь, он был бы рад возможности расчленить человеческое тело, а не очередную свинью или обезьяну».

« Вскрытие человека ?» Эта идея была настолько ужасающей, настолько противоречащей всем нормам приличия, что Люциус едва мог поверить своим ушам.

«Почему бы и нет?» Коммод понизил голос. «Однажды, во время войны – я говорю вам это по строжайшему секрету – некоторые из его врачей уговорили Папу разрешить им препарировать мёртвого немца. Это правда! Здоровенный, толстокожий и волосатый, как кабан, покрытый жесткой красной шкурой. Убит стрелой в голову, так что тело было совершенно нетронутым. Никому не разрешалось смотреть, кроме Папы. И мне – после того, как я умолял его позволить мне посмотреть. Когда они вскрыли тело, врачи так долго спорили о том, где какой орган и что где находится, что Папа возмутился и сказал им, что эта процедура бессмысленна, и больше никогда не позволял им делать ничего подобного».

Коммод резко подался вперёд. «Или… зачем ждать, пока кто-нибудь из них умрёт? Представьте себе восторг старого Галена, если я позволю ему подвергнуть вивисекции гладиатора? Привязать этого здоровяка, а потом позволить Галену доставать его скальпелями, крюками, клещами и долотами? Вот это было бы зрелище! Вы же знаете его трюки, заставляющие свинью визжать…

а затем заставить его замолчать, а затем снова завизжать, просто надавив на нерв? Представьте себе такую же демонстрацию, но с участием человека.

Как думаешь, можно ли поставить это на арене, для зрителей? Ха! Может быть, мне стоит предложить Галену сенатора для вивисекции вместо какого-нибудь бедняги-гладиатора.