Луций и Гай беседовали в относительно тихом уголке мастерской. В просторном помещении кипела жизнь. Раздавался мерный стук молотков, ударяющих по зубилам, раздавались выкрики, оживлённые разговоры и изредка раздавался взрыв смеха. После долгой зимы дни наконец-то стали длиннее, что давало больше солнечного света для работы.

Сохранившуюся в воздухе прохладу не замечали рабы низшего звена, которые находились в постоянном движении, перетаскивая каменные блоки, принося инструменты или сметая древесную стружку и мраморную пыль.

Повсюду были разбросаны чертежи и масштабные модели спиральной скульптуры для колонны. Инженерная сложность строительства колонны оказалась даже выше, чем предполагал Луций. Аполлодор Дамасский, его дед по материнской линии, был гением, воздвигшим колонну Траяна, которому помогал отец Луция, но оба они давно ушли из жизни, и Луций часто сталкивался с трудностями в своих попытках повторить, не говоря уже о том, чтобы превзойти, это сооружение.

Их продвижение также замедлил повторный удар чумы, унесший жизни половины ремесленников. Его друг Гален потерял всю свою семью рабов, хотя Гален тщательно разработал и применил единственное в мире лекарство, которое, как сообщалось,

Работа, смесь коровьего молока из Стабий, земли из Армении и мочи мальчика. Все рабы Галена получили лекарство. Все умерли.

Но вот наконец колонна была установлена, окружённая лесами, и работа по её украшению спиральным рельефом со сценами войны продвигалась успешно. Глядя на один из фрагментов скульптуры, Луций задумался, что бы подумали о ней Аполлодор и его отец.

Колонна Траяна была создана ещё при жизни императора, которому она была посвящена, и предназначалась специально для того, чтобы угодить ему. Она рассказывала историю от начала до конца: завоевание Дакии и её богатых золотых рудников было величайшим достижением Траяна. Но Марк Аврелий уже не был жив, чтобы критиковать изображения его войны, и история, рассказанная скульптурой, была не столь однозначна. Луций основывал изображения на разговорах с офицерами, участвовавшими в сражениях, включая своего брата Кесона, и старался точно передать их кровавые, порой ужасающие рассказы.

Кесон, как обычно, был вдали от Рима. Теперь, убеленный сединами ветеран, он поднялся в звании и командовал легионами в Британии, где дикие варвары осмелились зайти к югу от великой стены, построенной Адрианом. Желание Коммода прекратить войны было разрушено этой брешью в, казалось бы, бесконечных границах империи.

Энтузиазм императора по поводу колонны то нарастал, то угасал. Работа над грандиозным проектом часто откладывалась из-за внезапных требований Коммода, который, казалось, проводил дни, думая о новых статуях, которые хотел бы видеть, в основном о себе. Среди них была и статуя Коммода в образе лучника с натянутым луком, предположительно, в подражание Улиссу, когда тот убивал незваных гостей в своём доме, только этот лучник был установлен прямо перед зданием Сената, целясь во вход. Подтекст был довольно откровенным. Луций не знал о планируемом месте установки до того самого дня, когда статуя появилась на публике. Впервые увидев её, войдя в здание Сената, он был унижен и в течение нескольких дней после этого не мог смотреть в глаза своим коллегам-сенаторам.

Последняя статуя, только что законченная и всё ещё находящаяся в мастерской, изображала Коммода в облике Геркулеса с дубинкой на плече. Она не предназначалась для публичного показа, а предназначалась для одного из личных садов Коммода, Хорти Ламиани на Эсквилинском холме. «Там я могу время от времени смотреть на неё»,

Коммод сказал: «Чтобы напомнить мне, кто я и каково моё истинное место в мире. Статуя будет моим зеркалом, можно сказать».

Отождествление себя с Гераклом стало своего рода манией. Порой он, казалось, буквально верил в себя Гераклом . По крайней мере, пинариям не нужно было приукрашивать красоту статуи, чтобы угодить её человеческому прототипу. С каждым годом Коммод становился всё красивее и мускулистее благодаря суровым атлетическим тренировкам. Многие говорили, что он самый красивый мужчина в городе.

«Я не уверен, сынок, что твоя аналогия противоположностей совершенно точна»,

сказал Луций. «Неужели Коммодом движет прежде всего желание разрушить дело отца, извращенно превратиться в своего рода анти-Марка? Несомненно, за его безумием скрывается нечто большее».

«Я никогда не говорил, что он сумасшедший!» — сказал Гай с нервным смешком. Они с отцом и так говорили смелее, чем следовало, даже несмотря на тихие голоса и постоянный шум мастерской вокруг.

«Итак, его кажущееся безумие, потому что, как бы мы ни определяли его поведение, в нём есть система», – сказал Луций. «Именно потому, что Марк постоянно воевал с варварскими племенами, Коммод теперь может наслаждаться передышкой мира на северных границах. И у Коммода есть веские причины с подозрением относиться к другим, даже к самым близким. Его отцу с самого начала жилось гораздо легче. Марк был гораздо старше, когда стал императором, чем Коммод, более устоявшийся, более зрелый, более уверенный в себе. И Марка не окружали коварные братья и сёстры! Бедный Коммод был императором всего год, когда его сестра Луцилла и её окружение замыслили заговор с целью его убийства. Им это почти удалось».

«Какой это был фарс!» — Гай криво усмехнулся. «Я бы сказал, что потенциальный убийца вёл себя как комик на сцене, но я никогда не слышал таких чопорных диалогов даже в самой плохой пьесе». Он изобразил печально известный момент, когда пасынок (и любовник) Луциллы, Клавдий Помпейан Квинтиан, испортил весь сюжет, слишком рано выговорившись о своём намерении.

Он выхватил кинжал, бросился на Коммода, но затем, вместо того чтобы нанести удар немедленно, остановился и объявил о своих намерениях: «Смотри! Смотри, что прислал тебе сенат!» Убийцу схватили прежде, чем он успел нанести удар.

Луциллу сослали на Капри, а затем убили.

Ещё более театральным было покушение на жизнь императора, совершённое бывшим солдатом Матурном, своего рода спартаковской фигурой, который подстрекал толпу бывших солдат, бандитов и других отчаянных людей сеять хаос в сельской местности. Матурн и несколько его приспешников вошли в город во время…

Хилария, когда костюмы и переодевания были частью празднеств.

Переодевшись преторианцами, они попытались проникнуть в личный отряд телохранителей Коммода и убить его. Но их легко поймали, а затем публично высекли и обезглавили в рамках праздника, что придало мрачный вид обычно беззаботной Иларии.

«Когда-нибудь кто-нибудь напишет пьесу о том, как император чудом избежал гибели, — сказал Гай. — Но будет ли это комедия или трагедия?»

«Если позволите, сынок, вернёмся к моему вопросу: Марк никогда не казнил сенатора, потому что у него не было на то причин . Никто не может сказать того же о Коммоде, чья жизнь постоянно находилась под угрозой, практически с самого начала его правления, когда вы оба были ещё совсем мальчишками.

Неудивительно, что он так подозрителен и так часто прибегает к насилию. А в довершение всех бед, это ужасное возвращение чумы, как раз когда мы думали, что она ушла навсегда. Каждый день в городе умирают две тысячи человек. Так говорит Гален, и он должен знать.

«И все же Коммод, похоже, невосприимчив, и люди это заметили»,

сказал Гай. «Он рассказывает людям, что его секрет в том, что он время от времени уединяется в своих поместьях в Лаврентии, названных так из-за лавровых деревьев. Его врачи предполагают, что этот чудесный аромат наполняет ноздри и не пропускает в них никакую гадость, вызывающую чуму. В результате по всему Риму вы видите, как люди, доведенные до отчаяния, обмазываются профилактическими духами и наполняют свои дома удушливыми клубами благовоний, думая, что сладкий запах отгонит чуму».

«По крайней мере, запах духов помогает перебить трупный смрад»,

мрачно сказал Люциус.

«Между тем, мы с тобой знаем, что на самом деле защищает Коммода, или, по крайней мере, то, что он думает, что защищает его — фасцинум Пинариев. Он никогда никому о нём не говорит, хранит в тайне, опасаясь, что враг может украсть его и оставить его беззащитным».

А это значит, что он не собирается его возвращать. Оба так подумали. Ни один не сказал.

«А затем, вслед за чумой, наступил голод», – сказал Луций, словно желая сменить тему на что-то менее тревожное. Луцию и многим его коллегам в Сенате казалось, что нехватка продовольствия была прямым следствием чумы, поскольку она нарушила торговлю и сельское хозяйство, но среди населения распространился злонамеренный слух о том, что голод был вызван исключительно человеческими усилиями, из-за некомпетентности Клеандра, правой руки,

Фактически управлял государством, пока его господин проводил дни, упражняясь в стрельбе из лука, фехтовании или гонках на колесницах на своём личном ипподроме. Другие говорили, что голод был искусственно вызван заговорщиками из имперской бюрократии, желавшими избавиться от Клеандра. Рим был охвачен беспорядками, повлекшими за собой огромные потери, поскольку солдатам приказывали убивать граждан – зверства, о которых Луций не знал за все годы своей службы.

Чтобы положить конец хаосу, Коммод в конце концов казнил Клеандра, а затем бросил его тело толпе на растерзание. Последовала масштабная чистка государственной бюрократии. Многие магистраты и сенаторы были казнены. Коммод стал ещё более опасным и ненавистным для Сената, а сам стал ещё более скрытным и замкнутым.

Пинарии были среди немногих людей, которые регулярно контактировали с ним благодаря его постоянным требованиям и надзору за их работой.

Луцию нравилось думать, что они с Гаем не подвержены тому опустошению, которое Коммод причинил другим, обвиняя сенаторов в заговоре, отнимая у них имущество и отправляя на скалистые острова или казня. Пока Коммод был впечатлён их работой и требовал от них большего, и пока они знали, когда следует держать рот на замке, Луций и Гай будут в безопасности. Так говорил себе Луций.

Он считал, что Коммоду больше всего поможет рождение сына. Это могло бы положить конец козням его соперников и нервных родственников. Но, пробыв на императорском посту более десяти лет, Коммод остался бездетным.

Луций оглядел их, рассмотрел модели и чертежи колонны и вздохнул. Как бы ему хотелось полностью посвятить себя этому проекту! Но тут Коммод придумал очередное, поистине колоссальное развлечение, самую дерзкую идею на сегодняшний день…

Появился бригадир цеха и, откашлявшись, привлек их внимание: «Господин, я собрал людей, тех, кого вы хотите взять с собой сегодня».

«Хорошо», — сказал Луций. «Пошли».

Они вышли из мастерской в сопровождении большой свиты, все пешком, включая Луция, который в свои семьдесят один год гордился тем, что может передвигаться не хуже других. Отряд направился к амфитеатру Флавиев, где у подножия Колосса уже собрались некоторые из рабочих Пинариев, делая зарисовки, снимая размеры и собирая материалы для возведения массивных лесов.

Именно Нерон первым воздвиг Колосса во дворе своего Золотого Дома как изображение бога солнца Солнца, придав ему лицо Нерона. Ценой огромных усилий и расходов Адриан нанял предыдущее поколение Пинариев, чтобы переместить статую ближе к амфитеатру Флавиев, чтобы освободить место для своего огромного храма Венеры и Ромы; статуя оставалась статуей Солнца, но лицо было переделано так, что она больше не напоминала Нерона. Теперь Коммод приказал переделать всю гигантскую статую так, чтобы она изображала уже не Солнце, а Геркулеса.

Пинарии стояли у подножия статуи, глядя вверх. «Когда он говорит «Геркулес», можно предположить, что он имеет в виду себя, точно так же, как Нерон ожидал, что его Солнце будет похоже на Нерона», — сказал Луций. «Так как же, во имя Аида, нам превратить этого здоровяка в Коммода-Геркулеса?»

«Очевидно, золотые солнечные лучи, исходящие от головы, придётся убрать, — сказал Гай. — Жаль, ведь они так бросаются в глаза издалека».

«Но мы надеемся, что удаление позолоты даст нам золото, необходимое для новых изделий», — сказал его отец.

Вместо солнечных лучей нам нужно добавить капюшон с львиной головой. Палица Геракла могла бы касаться земли — это придало бы конструкции дополнительную устойчивость. А чтобы он напоминал Коммода, ему понадобится борода и более узкий нос, чем сейчас. Как скоро император хочет, чтобы работа была выполнена?

«Он очень настаивает на том, чтобы экспонат был готов к Римским играм в сентябре», — сказал Луций.

«Это потребует огромного количества золота и серебра, многих часов плавки бронзы и огромного количества рабочей силы». Гай, взявший на себя большую часть практического управления семейным бизнесом, казалось, считал и заполнял бухгалтерские книги в уме. «Финансы империи и без того напряжены из-за обстоятельств, в которых нельзя винить Коммода».

— война в Британии, чума, голод. Сколько это будет стоить?

Едва они успели дать указания ремесленникам и рабочим о предстоящей на сегодня работе, как прибыл гонец с вызовом от императора. Они последовали за гонцом, Гай нёс через плечо капсу, полную свёрнутых в рулоны чертежей и планов. Они оба ожидали, что их отведут в Палатинский дворец, но вместо этого их отвели в обширный комплекс на холме Целий, недалеко от амфитеатра Флавиев, где жили и тренировались гладиаторы.

Стражник открыл им зарешеченные ворота. Они последовали за посланником по длинному коридору и вышли на залитую солнцем галерею, выходящую на большой песчаный двор. Десятки гладиаторов тренировались или владели деревянными мечами, которые непрерывно лязгали.

«Запах арены — пот, пыль и песок, раскаленный под солнцем.

Разве тебе не нравится?»

Они обернулись и увидели, что посланник исчез, а на его месте появилась улыбающаяся фигура Коммода. Но это был не тот Коммод-Геркулес с мраморной статуи, которую они только что закончили, и не тот Коммод, которого Гай рисовал по памяти, чтобы создать образ переосмысленного Колосса. Борода исчезла, как и большая часть волос на голове. Он был одет в очень небрежную короткую тунику, подчеркивающую его мускулистые руки и длинные загорелые ноги.