Гай подавил желание закатить глаза. Он давно усвоил, что Коммод склонен к преувеличениям и откровенным выдумкам. Его участие в Чуде Дождя, с его призыванием фасцинума и Геркулеса, было чистой воды фантазией, но Коммод так часто повторял эту историю, что, казалось, и вправду в неё верил. Если уж к кому-то и следовало обратиться за консультацией, так это к дяде Кесо, который знал все подробности и видел всё своими глазами.

Луций не загадывал так далеко вперёд; его слишком ошеломила сама идея создания второй колонны. Колонна Траяна уже была готова. Зачем её копировать? Сама эта идея была высокомерной. Он пытался придумать, как отказаться от заказа, не обидев никого.

И все же…

Такая колонна — более тридцати метров высотой, с сотнями изображений войны, включая, конечно же, «Чудо дождя», — стала бы самым грандиозным заказом для Пинариев со времён гигантской квадриги на гробнице Адриана. Это была бы колоссальная инженерная задача, не говоря уже о том, что подобное уже было сделано, и не без риска…

Отец Луция часто рассказывал о почти катастрофе, связанной со строительным краном, который рухнул и чуть не обрушил вместе с ним колонну Траяна. Такой проект позволил бы Луцию создать великое произведение искусства в честь друга детства, человека, которого он имел честь называть Вериссимом. А если бы Пинарии получили достойное вознаграждение, заказ такого масштаба, выполненный за несколько лет, мог бы сделать семью не просто богатой, а очень, очень богатой…

«Давайте поднимемся внутрь колонны, на самый верх», — сказал Коммод.

В сопровождении Клеандра, секретаря, который должен был делать записи, и двух посыльных, Луций и Гай последовали за Коммодом во двор, а затем к основанию колонны, где располагалось святилище Траяна и его жены Плотины, а затем поднялись по головокружительной винтовой лестнице, время от времени освещенной высокими прямоугольными проемами.

Луций уже несколько раз поднимался на вершину колонны, но не так давно. Вид на город с высоты птичьего полёта, открытый во всех направлениях, захватил его.

Затаив дыхание. Ещё выше, над их головами, возвышалась позолоченная, больше человеческого роста статуя Траяна, вечно взирающая на великолепный Форум, который он построил, пролив кровь римлян и золото даков.

Коммод увидел, как он смотрит вверх. «Точно такую же статую нужно сделать моему отцу, чтобы поставить на его колонну». Коммод снова перевел взгляд на город внизу, на крышу далёкого здания Сената. «И теперь, когда я об этом думаю, должна быть ещё одна позолоченная статуя моего отца, которую можно поставить перед зданием Сената, возможно, в такой же позе». Он принял преувеличенно выразительную позу с поднятыми руками, словно напыщенный актёр в « Хвастуне» Плавта. Солдат . Никогда в жизни Марк Аврелий не принял бы столь нелепой позы. Гай рассмеялся, но тут же прикрыл рот рукой и закашлялся.

Приняв позу, Коммод позвал секретаря. «Эй, передай стило и табличку сенатору Пинарию, чтобы он мог сделать набросок для справки». Раб поспешил подчиниться, и Луций, стиснув зубы, принялся за рисунок.

«Быстро, просто набросок. Твой император слишком занят, чтобы быть натурщиком. Готово? Хорошо. И ещё та замечательная конная статуя папы, которую ты сделал несколько лет назад…»

«Да?» Статуя была одним из самых гордых достижений Луция, самым узнаваемым изображением Маркуса в городе.

«Шедевр, без сомнения, великолепный во всех деталях. Но даже эта великолепная работа нуждается в доработке».

«Да?» — с тревогой спросил Луций. Марк и даже Вер, в своём экстравагантном вкусе, были образцами хорошего вкуса и всегда уважали суждения Луция, но Луций совершенно не знал, чего ожидать от Коммода.

«Эта конная статуя была создана в честь одного из триумфов Папы, и тем не менее, на самой статуе нет никаких указаний на триумф».

«Нет? Он едет на коне, рука поднята, словно приветствуя верных солдат, выражение лица — выражение доверчивого, но милосердного завоевателя…»

«Возможно, слишком милосердно. Разве не должно быть в произведении ещё одной фигуры?»

«Еще одна цифра?»

«Да, съежившийся варвар, попавший под поднятое копыто коня.

У Домициана была такая статуя, а ведь он почти никого не победил».

Луций резко вздохнул. Он хорошо знал конную статую Домициана и, по сути, использовал её в качестве модели для статуи Марка, но включение Домицианом образа поверженного врага всегда поражало его.

Излишне и немного вульгарно. Он никогда не думал о том, чтобы включить такой мотив в статую Марка, и Маркус не просил об этом. В любом случае, добавить такую фигуру сейчас было бы невозможно, как он поспешил заметить. «Для такой фигуры нет места. Пространство под копытом недостаточно велико. Чтобы он туда поместился, противник должен был бы быть совершенно не в масштабе, практически карликом…»

Коммод хлопнул в ладоши и ухмыльнулся. «Тем лучше! Германский враг будет изображён хнычущим карликом под моим отцом-великаном и его могучим конём! Клеандр, ты же происходишь из какой-то полукровной варварской семьи, не так ли? Возможно, ты мог бы стать моделью для карлика. Встань на колени, сгорбись, прижмись лицом к полу и сделай съежившееся лицо. Не стой просто так, сделай это!»

Луций считал, что император не может быть серьезен, но Клеандр, привыкший к прихотям своего господина, без колебаний принял унизительную позу.

За эти годы ему пришлось вытерпеть от Коммода и гораздо худшее, но он научился извлекать из этого пользу.

«Да, это просто идеально!» — сказал Коммод. Он игриво пнул Клеандра по ягодицам, словно желая выразить своё удовлетворение. «Вот, сенатор Пинарий, зарисуй это!»

«В этом нет необходимости, Цезарь. Я запомню позу. И если понадобится, я попрошу раба, а не римского гражданина, принять её».

Гай шумно вздохнул, думая, что отец зашёл слишком далеко, но Коммод не почувствовал упрека. «Ладно, Клеандр, вставай. Но, сенатор Пинарий, я уверен, ты понимаешь, что моя идея улучшит статую не только тематически, но и эстетически. Она будет и впечатляюще, и прекраснее прежнего. Мой старый наставник Онесикрат говорил, что непредвиденные «случайности», нежелательные и, возможно, даже ненавистные художнику, иногда даже улучшают произведение искусства, и вот как раз такой пример. Запиши это, писец. Сегодня твой император Коммод добавил ещё гениальности к и без того гениальному произведению, и всё это – чтобы почтить память своего усопшего отца».

Он улыбнулся Луцию, не замечая его замешательства. «Благодаря мне, сенатор Пинарий, в будущем у вас будет много возможностей затмить всех этих давно умерших греческих скульпторов. Величественная колонна, ещё несколько статуй моего отца и меня самого — и кто знает, какие ещё задания я вам дам? Видите ли, мой ум всегда в работе, рождая удивительные, прекрасные, впечатляющие вещи».

Коммод вцепился в перила и с радостным выражением лица посмотрел на город.

Внезапно Луций почувствовал, что настал идеальный момент предложить Коммоду бриллиант. Луций носил его с собой весь день, надеясь на такую возможность. Он вытащил его и протянул руку. Драгоценность блеснула на солнце.

«Владыка, я чувствую, что настал момент, когда я должен вернуть тебе Короля Камней. Теперь ты император, и ты можешь хранить его до своего преемника, как это делали императоры со времён Нервы».

Луций посмотрел мимо Коммода на Гая, ожидая увидеть улыбку на лице сына, но Гай выглядел потрясённым. То, что он разбирался в Коммоде лучше, чем его отец, стало очевидно в следующий момент. Коммод взял алмаз, нахмурился и отбросил его, словно огрызок яблока. Алмаз пролетел более ста футов, приземлившись с резким треском, эхом разнесшимся по двору между двумя библиотеками. Луций вцепился в перила и, посмотрев вниз, увидел, что алмаз действительно пробил мостовую.

Луций долго смотрел на Коммода с открытым ртом.

«Вы отказываетесь?»

«Конечно, нет. Этот камень мой и всегда был моим, или, по крайней мере, с того дня, как Папа сделал меня Августом и официально своим наследником». Коммод выглянул через перила. Прямо внизу, услышав шум, появился библиотекарь, чтобы проверить причину. Он заметил алмаз, поднял его, осмотрел, а затем с удивлением поднял глаза, возможно, думая, что камень упал с неба.

Мужчина тут же заметил, что Коммод смотрит на него сверху вниз. Даже с такого расстояния Луций заметил, как лицо библиотекаря побледнело.

«Я сделал это просто для того, чтобы привлечь твоё внимание», — сказал Коммод. «Кажется, сработало. А теперь, сенатор Пинарий, и ты, Гай, спуститесь по всем этим лестницам, принесите этот камень, верните его мне и идите своей дорогой.

Ты думал обменять его на это, не так ли? — Он потянулся за своей пурпурной тогой и вытащил фасцинум. — Что ж, этого никогда не случится. Этот маленький амулет очень много для меня значит. Он защищал меня во время чумы, битв, охоты на кабанов, морских штормов — даже во время землетрясения в Александрии, когда стена рухнула на двух рабов позади меня, раздавив их, как клопов, а я остался жив. Фасцинум должен и дальше оберегать меня теперь, когда я император, и мне со всех сторон угрожают коварные, низшие люди.

Дурной глаз завистника всегда направлен на такого, как я». Он посмотрел

Он искоса взглянул на Гая, а затем широко улыбнулся. «Вы оба, делайте, что вам сказано. Идите за алмазом, принесите его мне и идите своей дорогой». Он повернулся к ним спиной и посмотрел на город.

Когда Луций двинулся, чтобы повиноваться, он услышал, как император бормочет себе под нос. Что он говорит? Казалось, он превращает своё имя в название города, пробуя звучание. «Коммодополис… Коммодиана?

Коммодиана… Коммодополис? Оба названия звучат приятно, но что лучше?

Каждый шаг вниз был мучителен. Отец и сын не смотрели друг на друга. Озадаченный библиотекарь, ожидавший у подножия статуи, передал им камень и быстро исчез. Камень был совершенно цел, невредим при падении. Каждый шаг вверх, сделанный молча, был труднее предыдущего.

Сверкающий алмаз, вложенный в руку Коммода, словно зажег в его глазах родственный огонь. Теперь он обладал и алмазом, и фасцинумом, а у Пинариев не было ни того, ни другого. Марк явно не этого хотел.

Одной рукой Коммод предоставил Пинариям заказы, которые должны были прослужить долгие годы и принести им немалый доход. Но другой рукой он забрал алмаз, оставив Луция ни с чем. Этот день мог бы стать днем радости. Вместо этого он стал одним из худших дней, которые Луций помнил.

«Гай, — сказал Коммод, — ты освобождён от своих обязанностей в моей свите, чтобы ты мог полностью посвятить себя служению отцу. Вам обоим и вашим ремесленникам предстоит много работы, если мы хотим превратить этот город в город, достойный моего имени».

OceanofPDF.com

192 г. н.э.

«Кажется, я наконец понял, как работает разум Коммода»,

сказал Гай.

«Невозможно», — сказал его отец. «Я древний — мне больше семидесяти лет, и слава богам, что они даровали мне такую же долгую жизнь, как моему отцу и его отцу… хотя ни один из них не дожил до семидесяти одного года! Но что я говорил?»

Гай улыбнулся. Мысли его пожилого отца были чем-то блуждающим. «Что ты древний».

«Ах да, — сказал Луций, вспомнив свою мысль. — Ничто за все мои семь десятилетий не подготовило меня к пониманию образа мыслей нашего юного императора. Молодой, говорю я, но его молодость не оправдание. Он ровесник тебе, Гай. Тебе за тридцать, и ты давно отбросил ребяческое легкомыслие. Теперь тебе нужно растить собственного сына. Но разум Коммода не подчиняется никакому плану. Его идеи об управлении государством совершенно непоследовательны и потому непостижимы».

«Не совсем так», — сказал Гай. «Конечно, у него нет глубоких идей или чёткой политической программы, но он последователен , и я расскажу вам, в чём именно. В любой ситуации, когда требуется выбор, я думаю, он должен спросить себя: „Как бы поступил мой отец?“» А затем… он делает всё наоборот . Марк снова и снова сражался с германцами. Коммод, вопреки советам всех отцовских военачальников и дипломатов, твёрдо решил никогда не сражаться с ними. Марк считал обязательным спрашивать совета у сенаторов. Коммод презирает и унижает сенаторов при каждой возможности. В своей последней речи в Риме, которая оказалась его прощальной, Марк с гордостью отметил, что не казнил ни одного сенатора, в то время как Коммод… ну, я потерял счёт всем сенаторам, и родственникам императора, и всем остальным, казнённым по приказу императора. В мелочах всё то же самое. Марк презирал пиры, а Коммод их обожает. А помните, что Марк думал о гладиаторских боях? Он заставлял их сражаться на деревянных мечах, чтобы проигравший не истекал кровью! Коммод требует кровопролития на каждом поединке. Втайне он сам тренируется как гладиатор – о да, отец… Я своими глазами, во время поездок в императорскую резиденцию, видел его в доспехах секутора, со щитом, мечом и золотым шлемом. Слышал, он неплохой гладиатор, не уступит никому, с кем тренируется, чему я вполне верю. Коммод всегда был великолепным атлетом, сильным борцом и превосходным охотником. Никто не умеет натягивать лук.

с большей силой, или метать копьё с большей силой, или стрелять стрелой точнее. Говорят, трезубцем он владеет так же хорошо, как и мечом.

«Вот и всё. Коммод во всех отношениях становится полной противоположностью своему отцу. Это не философия, но своего рода дисциплина. Она помогает ему быть последовательным. Его нельзя назвать эксцентричным или непредсказуемым. Только представьте, что бы сделал Марк в подобной ситуации.

— а затем ожидать, что его сын сделает наоборот».

Они находились в своей новой большой мастерской на Эсквилинском холме. Их старая студия на Авентине стала слишком мала для всех их текущих проектов и размещения множества ремесленников, как рабов, так и свободных, которых они заставляли усердно трудиться каждый день. К мастерской примыкал просторный новый дом, где отец и сын жили в разных крыльях. Продажа старого семейного дома на Палатине позволила им купить очень большое поместье на Эсквилине и перестроить его, чтобы удовлетворить все их потребности. Новому району не хватало тихой утонченности Палатина – более того, вокруг царила значительная нищета, – но теперь у них появилось свободное пространство.