Вскоре после своего рождения Коммод был назначен консулом — некоторые сочли это несколько высокомерным, поскольку ни один римлянин, кроме Нерона, не достигал столь высокой должности в столь юном возрасте. Затем Коммоду был присвоен титул августа, что фактически сделало его соправителем, как и Вер, и юридически утвердило его в качестве преемника Марка, несмотря на его юный возраст.

Вскоре Коммод женился. В память об этом событии были выпущены монеты и устроены роскошные представления.

Что касается Гая, то ему присвоили младший чин в легионе и назначили сопровождать Коммода на фронт, чтобы он стал частью его свиты, другом и соратником Августа. Марк сказал Луцию: «Твой сын, по крайней мере, всегда будет рядом с фасцинумом, если это тебя утешит».

Когда восстание генерала-выскочки потребовало ответа императора, не только Марк и Коммод, но также Фаустина и большая часть императорского двора совершили многомесячную экспедицию в восточные провинции.

Кесон остался с войсками, сдерживавшими германцев, но Гай сопровождал Коммода и вернулся с восторженными рассказами о экзотических чудесах. Выскочка-генерал был разбит и убит, но на обратном пути императорская семья понесла тяжёлую утрату: Фаустина заболела и умерла в Антиохии. Марк перенёс её кончину со стоической стойкостью, но Коммод был в отчаянии из-за утраты матери, особенно в чужом городе, так далеко от дома.

Когда императорский двор вернулся в Рим, о Фаустине пополз поток сплетен, включая предполагаемые измены со всеми, от моряков и торговцев до покойного императора Вера. Старая история всплыла на поверхность.

что Фаустина искупалась в крови гладиатора, чтобы утолить свою похоть, а затем занялась любовью с Марком при полной луне и в процессе зачала Коммода. Ходил даже слух, что Марк, узнав о сговоре Фаустины с этим выскочкой-генералом, отравил её. Луций отверг эти дикие слухи. Почему же, когда умирал знаменитый человек, так много людей чувствовали себя обязанными фабриковать злонамеренную ложь?

И вот, после девятнадцати лет правления, Марк умер. Гай прибыл с передовым отрядом, который спешил в Рим, чтобы сообщить эту новость.

Коммод возвращался из Виндобоны медленнее, сопровождая прах отца к захоронению в мавзолее Адриана. По прибытии Коммод будет провозглашён Сенатом единоличным императором. Не было столь юного императора со времён Нерона, который взошел на престол ещё моложе – в шестнадцать лет. Даже Калигуле (день рождения которого, последний день августа, как ни странно, совпал с Коммодом) было двадцать пять – достаточно много, со времён Августа, чтобы стать сенатором, но всё ещё слишком мало, подумал Луций, чтобы кто-либо мог стать единоличным правителем империи. Тем не менее, воспитанный таким мудрым отцом, Коммод наверняка справился бы с этой задачей лучше, чем Нерон или Калигула.

И к тому же, теперь, когда Коммод станет императором, он наверняка передаст фасцинум Гаю, его законному владельцу, который был ему таким верным другом. Луций представлял себе, как Коммод с радостью обменяет крошечный, изрядно потёртый амулет на сверкающий бриллиант, который на протяжении стольких поколений знаменовал своим даром передачу власти от одного императора к другому, знак незыблемого доверия между каждым правителем и его избранным преемником, признание того, что получатель действительно достоин этой чести. Теперь Король Камней будет значить для Коммода всё, а фасцинум – ничего, подумал Луций. Но когда он упомянул об этом Гаю, сын лишь неопределённо кивнул и промолчал.

Долгий период траура закончился. Прах Марка Аврелия был должным образом предан земле. Римский сенат обожествил его, учредив культ и чин жрецов в его честь. Было провозглашено, что его дух вознёсся на небеса, где он теперь обитает с богами. Отныне его будут называть Божественным Марком.

Несмотря на мнение многих сенаторов и военачальников о том, что последние победы Рима над германскими племенами были настолько незначительными, что их едва ли можно было назвать победами, Коммод решил начать свое правление с празднования триумфа.

Луций вместе со своими коллегами-сенаторами прошел по Священной дороге во главе процессии, а затем занял место на трибунах, чтобы наблюдать за остальной частью парада — сверкающей добычей варварских сокровищ, повозками, полными захваченного оружия, скованными пленниками, представлявшими все многочисленные побежденные племена, и, наконец, самим победителем Коммодом, управлявшим древней церемониальной колесницей, которой пользовались бесчисленные полководцы и императоры до него.

Красивый новый император выглядел очень расслабленным, подняв одну руку вверх и кивая в обе стороны, отвечая на приветственные возгласы толпы. Он, казалось, не был ни смущён, ни слишком впечатлён. Коммод был первым императором, родившимся наследником престола – «рожденным в пурпуре», как это называли в странах, где были короли и королевские династии, – и он казался совершенно непринужденным, ведя себя так, будто был императором всю свою жизнь.

Даже издали внешность Коммода производила сильное впечатление. Он был молод и мускулист, как Аполлон или Гермес, а его светлые волосы сияли, словно нимб. Специально для этого случая, подражая покойному императору Веру, Коммод посыпал свои волосы золотой пылью, которая сверкала на солнце.

Как же неприметно выглядел Гай, облачённый в доспехи, со шлемом под мышкой и щитом в другой, следовавший за колесницей в составе императорской свиты. Луций помнил, как юноши были детьми и казались не такими уж разными. Боги были благосклонны к Коммоду.

Почему же, подумал Луций, Коммод настаивал на сохранении фасцинума как своего личного талисмана? Зачем он ему вообще нужен?

Коммод, несомненно, носил его в тот самый момент под своей пурпурной тогой. Этот факт поразил Луция горькой иронией, ведь он знал, что под триумфальной колесницей, невидимый, скрывался гораздо больший золотой фаллос – предмет древнего почитания, хранимый весталками и кладённый ими под колесницу каждый раз, когда тот использовался во время триумфа. Человек, прославляющий высшую награду Рима, был объектом всеобщего внимания в городе, любимым и восхваляемым, но также объектом зависти и, возможно, даже злобы. Фасцинум весталок был специально предназначен для защиты от дурного глаза, поскольку…

Завоеватель катился по Священному пути. Почему Коммод, теперь, когда его защищает столь могущественный талисман, должен хранить реликвию Пинариев?

После шествия, завершившегося жертвоприношениями и церемониями на вершине Капитолийского холма у храма Юпитера, улицы наполнились весельем и пиршеством. В сопровождении свиты Коммод неторопливо прогуливался среди своих подданных, улыбаясь и махая руками. При виде его мужчины кричали: «Ave Commodus! Да здравствует Коммод!» Юноши и девушки визжали и прыгали от восторга. Женщины падали в обморок.

Позже в тот же день, когда тени стали длиннее, Луций посетил частный приём в честь императора, устроенный в великолепно обставленном зале на форуме Траяна. Марк предпочитал скромную обстановку, но Коммод питал пристрастие к роскоши и изяществу.

Среди примерно сотни присутствовавших были Гай, снявший доспехи и надевший лучшую тунику, и Клеандр, который, казалось, не отходил от Коммода ни на шаг. Одним из первых деяний нового императора было дарование Клеандру вольноотпущенника и предоставление ему официальной должности при дворе.

Коммод, Клеандр и Гай были явно самыми молодыми людьми в комнате, которая была заполнена сенаторами и магистратами.

Наступила тишина, когда Коммод поднялся на возвышение, а Клеандр жестом призвал всех замолчать.

Коммод казался таким же расслабленным в этой престижной компании, как и весь день. «Эпоха постоянных, дорогостоящих войн, которая длилась большую часть моей жизни, закончилась и скончалась. Мой сегодняшний триумф ознаменовал конец той эпохи и начало другой. Король-философ и король-воин — мой отец был и тем, и другим, одним по природе, а другим по необходимости. Я не намерен быть ни тем, ни другим. Я буду сам себе хозяином». Папа прислушался к советникам, которые настаивали на том, что немцы должны быть умиротворены раз и навсегда, и что затем следует основать одну-две новые провинции, чтобы сдержать их. С этой целью он сражался снова и снова, год за годом, битва за битвой. Но я говорю вам, что новая война на севере будет лишь пустой тратой людей и средств. Сейчас самое время объявить мир и наслаждаться его плодами.

«Моим первым делом будет расформировать всех гладиаторов, которых папа призвал в легионы, и вернуть их на арену, где им и место».

Его аудитория отреагировала тихим смехом и редкими одобрительными кивками.

«Дорогой папа! Помнишь, как он вёл себя в императорской ложе амфитеатра Флавиев, писал письма, совещался с писцами и совершенно не обращал внимания на гладиаторов, потому что считал их бои такими отвратительными – и хотел, чтобы мы все об этом знали! И какие правила он установил, заставив гладиаторов сражаться деревянными мечами. Как будто люди должны быть рады вернуться домой после долгого дня на арене и сказать: «Ах, какие ужасные синяки нанесли друг другу эти гладиаторы!» Честно говоря, я не думаю, что он понимал всю суть смерти на арене – не только захватывающее зрелище кровопролития, но и глубокое удовлетворение, которое такая смерть доставляла зрителям. Бедный папа, наверное, насмотрелся крови, расчленёнки и оторванных конечностей в сражениях с германцами, но среднестатистический римлянин здесь, в городе, изголодался по таким зрелищам. Что ж, я им покажу!» Он усмехнулся. «К чести папы, он действительно устроил впечатляющую охоту на арене. В тот раз он приказал лучникам убить сотню львов, стреляя одновременно. Мне тогда было всего пять лет, но я никогда не забывал этого зрелища и благоговения, охватившего зрителей. Что ж, я сделаю больше. Я сам застрелю сотню львов — да, совершенно один».

Некоторые в толпе нервно рассмеялись, а некоторые даже осмелились насмехаться.

Луций поморщился, ибо ни один император никогда не устраивал и не мог устроить из себя такое публичное зрелище, унижая свое достоинство ради участия в играх на арене ради развлечения толпы.

Коммод ошибочно принял болезненную реакцию своих слушателей за скептицизм.

«Ты думаешь, я не справлюсь? Спроси Гая Пинария, насколько я хороший лучник. Он много лет охотился со мной, и в окрестностях Рима, и на севере. Вот и всё, на что годятся эти бескрайние леса, вся дичь. Однажды, сидя на коне, я выстрелил вепря в глаз с расстояния в сто шагов. Разве не так, Гай?»

«Да, доминус. Я сам считал шаги», — ответил Гай, явно испытывая неловкость. Луций заметил, что его сын выпил больше вина, чем обычно, и не ожидал, что его позовут выступить публично.

«Но я не пренебрегу почестями, которые положены моему отцу», — сказал Коммод.

«Кровь сотни гладиаторов не понравилась бы ему, но я знаю, что понравилось бы». Он перевел взгляд на Луция. «Много раз, сенатор Пинарий, я слышал, как мой отец хвалил работу вашего отца – я имею в виду, в частности, колонну, которую ваш отец помог воздвигнуть в честь Траяна, всего в нескольких футах от этой комнаты. Вокруг неё, снизу доверху, опоясывает длинный рельеф, изображающий всю историю Дакийской войны. Статуя Траяна стоит…

на вершине колонны, а его священные останки погребены в основании. «Шедевр, не имеющий аналогов», — назвал его папа. «Величайшее произведение искусства, когда-либо созданное за всю историю Рима». Он произнес именно эти слова. Полагаю, эта похвала была немного двусмысленной, поскольку он не включил Грецию в список Рима. Что ж, нет ничего ни в Риме, ни где-либо ещё, что могло бы сравниться со статуей Юпитера в Олимпии или Афиной Парфенона, не так ли? Эти статуи сделаны из золота и слоновой кости.

Хризоэлефантин, так называют эту скульптуру. Может быть, мне стоит заказать у вас статую моего отца из хризоэлефантина, размером со статую Юпитера Олимпийского.

Луций поморщился. Гигантская, помпезная статуя вряд ли могла бы понравиться тени Марка Аврелия.

Коммод продолжал смотреть на него, ожидая ответа. Луций откашлялся. «Только Нерон осмелился создать статую самого себя в таких размерах — я имею в виду статую Колосса у амфитеатра, которую после смерти Нерона заменили статуей Солнца. Несомненно, столь драгоценные материалы и в таких размерах годятся только для изображений богов».

«Ты так думаешь? Может, ты и прав. Колонка — вот что нужно!

Пойдём со мной, сенатор Пинарий. Посмотрим на колонну Траяна. И ты, Гай. Ты отложишь меч и снова возьмёшься за долото, подобно Цинциннату, вернувшемуся к плугу. Клеандр, пойдём и ты.

Они последовали за Коммодом из комнаты к лестнице, ведущей на верхнюю галерею. Здесь терраса окружала колонну, открывая прекрасный вид на неё. Колонна находилась во дворе, по обе стороны которого располагались библиотеки на первом этаже. Луций много раз посещал эту смотровую галерею, чтобы полюбоваться великолепными работами отца и деда и их мастерской. Тщательно прописанный спиральный рельеф изображал каждый этап Дакийской войны, от начала до конца. Завоевание Траяном Дакии, особенно приобретение им легендарных золотых рудников страны, стало кульминацией расцвета империи.

«Ты спроектируешь и построишь для меня вторую колонну», — сказал Коммод,

«В честь моего отца, чтобы отпраздновать его победу над германскими племенами. Мне самому неинтересно вести войны, но я не против праздновать войны моего отца. Он был ничуть не хуже Траяна. У Траяна, полагаю, было больше взаимопонимания с войсками — это было общим правилом, — но папа компенсировал любые промахи в руководстве полной сосредоточенностью на любой стоящей перед ним задаче. В отличие от Траяна, он никогда не позволял себе отвлекаться на

Танцующие мальчики! Или девочки, если уж на то пошло. Дорогой папа, каким суровым человеком он был. Но великим полководцем – мир никогда не должен его забыть. Представьте себе все великолепные сцены, которые вы сможете изобразить, запечатлённые на колонне на все времена. И, конечно же, обязательно включите в неё Чудо дождя. Чтобы представить себе эту сцену, можете использовать меня как очевидца.