Твоему отцу было сорок, прежде чем он стал императором.

«Да, ты прав. Это продлится ещё долго. Но однажды эта красавица станет моей!» Коммод поднял камень так, чтобы он поймал в себя ослепительные солнечные лучи. С некоторой неохотой он вернул его Гаю. «Я вспотел! Может, зайдём внутрь и окунёмся в холодную воду, а потом в горячую?»

Гай уже вдоволь накупался в тот день, но отец ясно дал понять, что хочет, чтобы Гай подружился с Коммодом, поэтому он кивнул и последовал за двумя другими мальчиками. Он хотел бы завизжать, когда прыгнул в холодную воду, но никто из них этого не сделал, поэтому он сдержался.

Импульс. После холодного погружения горячий бассейн стал новым шоком, и хотя Коммод и Клеандр быстро погрузились по шею в горячую воду, Гай невольно зашипел и замешкался, опуская в воду самые нежные части своего тела.

Коммод рассмеялся. «Ты думаешь, здесь жарко, Пинарий? Я так не думаю. Тепловато, я бы сказал. Не настолько тепло, чтобы восстановить мои жизненные силы после такого холодного погружения». Он покачал головой и нахмурился. «У меня жизненные силы совсем разбалансировались. Я весь дрожу! Какие бездари здесь правят? Эй, вы!» — позвал он ближайшего раба, и тот прибежал. «Приведите мне банщика, который отвечает за печь. И двух моих телохранителей тоже».

«Не понимаю, на что ты жалуешься», — сказал Клеандр. «Вода и так довольно горячая. Я бы не хотел, чтобы она была ещё горячее».

Гай думал о том же, но никогда бы не осмелился возразить Коммоду так дерзко, как Клеандр. Что за господин был Коммод, позволивший рабу говорить такое? Он многим восхищался в Коммоде, но были в этом мальчике и другие черты, которые его озадачивали.

Вскоре появился банщик, пузатый раб с измазанным сажей лицом, а за ним и двое вооружённых людей. Эти двое солдат были частью дорожной свиты Коммода, товарищами Кесона, который познакомил их с Гаем и его отцом, когда они впервые прибыли во дворец.

«Что ты затеял, старый дурак?» — спросил Коммод. «Разве ты не видишь, что мы замерзаем в этой луже?»

«Но, Господин, это же горячий бассейн», — осторожно сказал банщик.

«Правда? Тогда почему мне так холодно? Не стой просто так, идиот. Засунь руку в воду и попробуй!»

Банщик опустился на одно колено и потянулся к бассейну. Прежде чем он успел что-либо сказать, Коммод бросился к нему и плеснул ему в лицо. В этом жесте не было игривости. Коммод выглядел разъярённым. Банщик инстинктивно отпрянул, затем застыл, не зная, что делать, но готовый снова получить брызги, если Коммод этого захочет.

Гай взглянул на Клеандра, ожидая подсказки. Другой мальчик промолчал и отошёл в сторону, поэтому Гай сделал то же самое.

«Стража!» — крикнул Коммод. «Возьмите этого бесполезного раба и бросьте его в печь!»

Двое охранников на мгновение остолбенели, а затем одновременно схватили мокрого, хлюпающего банщика за руки и подняли его на ноги.

«Если у него не хватает топлива, чтобы разжечь печь, пусть его тело разжигает огонь. Сделай, как я тебе говорю, немедленно! Через несколько мгновений я почувствую запах жареной плоти!»

Телохранители послушно вывели банщика, который начал плакать и реветь, но был слишком робок, чтобы сопротивляться.

Коммод вышел из бассейна. Он схватился за руки и поежился, хотя от его пылающей плоти поднимался пар. «Уборщик, принеси тряпку…»

Нет, одну из тех овчин, из той кучи. Вытри меня немедленно!

Растирай меня, пока я снова не согреюсь!»

Клеандр принёс овчину и обмотал ею Коммода, у которого стучали зубы. «Куда же ты идёшь, Пинарий?» — спросил он.

«Мне нужно… облегчиться».

«А потом пописай в бассейн, как все остальные».

«Нет, я должен…»

«Ну и ладно! Ну, иди отсюда. Клеандр, обмотай меня ещё одной овчиной».

Выходя из комнаты, Гай схватил из кучи овечью шкуру и поспешил вслед за двумя стражниками и банщиком.

«Публий», — позвал он, понизив голос. «Разве это не твоё имя?»

Стражник остановился и оглянулся через плечо: «Чего тебе надо, молодой Пинарий?»

«Вы не можете сжечь человека заживо».

Оба стражника посмотрели на Гая, а затем друг на друга. «У нас, по сути, нет выбора», — сказал Публий. «В отсутствие отца Коммод имеет полное право…»

«Сожгите лучше это!» — Гай сунул им овчину. «Будет пахнуть горелой плотью, или почти так же. Коммод болен, разве вы не видите? Ему нужен врач. Он не пойдёт за вами до самой котельной».

«А если он это сделает?»

«Я прослежу, чтобы он этого не сделал».

Охранники посмотрели на меня с сомнением.

«Знаю! Я позову дядю Кезо. Он знает, как обращаться с Коммодом, не так ли? А я попрошу отца послать за лекарем».

Солдат проницательно посмотрел на него. «Ты весь в дядю, парень.

Этот крепок как гвоздь, но у него есть слабое место, как у тебя. Ладно, тогда. Сожжём овчину… и будем надеяться на лучшее.

«Но криков не будет», — возразил другой солдат.

«Мы скажем, что сначала задушили раба, а затем сожгли его труп».

Публий улыбнулся. « Вот почему я на ступень выше тебя». Он постучал себя по голове. «Быстро соображаешь! А ты, — сказал он, отпуская плачущего раба, — уходи как можно дальше, как можно скорее и не возвращайся».

Как оказалось, рабу пришлось скрываться лишь недолго, потому что Коммод впал в горячечный бред и впоследствии ничего не помнил об этом происшествии. Столь быстрое начало лихорадки встревожило всех, и в первую очередь Галена, которого вызвали разобраться с этим делом. Лихорадка объясняла, почему Коммод вёл себя столь жестоко, по крайней мере, так утверждал Гален.

Гай не был убежден.

Какое бы лекарство ни назначил Гален, оно, должно быть, сработало, поскольку Коммод почти полностью выздоровел, хотя и немного ослаб, уже через несколько дней. По просьбе отца Гай навестил пациента, который по настоянию Галена оставался прикованным к постели. Как всегда, присутствовал и Клеандр.

«Кажется, в тот день у меня были галлюцинации, — сказал Коммод. — Я почти уверен, что у тебя была голова рыбы, Пинарий».

Клеандр рассмеялся, но Коммод казался совершенно серьезным.

«Хорошо, что Гален был здесь и позаботился о тебе, — сказал Гай. — Мой отец говорит, что он лучший врач в мире».

«Возможно», — сказал Коммод. «Но я не думаю, что Гален вылечил мою лихорадку. Думаю, это было вот это ». Он сунул руку под тунику и вытащил фасцинум. «Я к нему привязался. Он мне нравится больше, чем этот бриллиант».

Какой алмаз когда-либо вылечил сына императора или сотворил что-либо подобное чуду дождя?

Гай лишь на мгновение взглянул на блестящий маленький кусочек золота, а затем отвел взгляд и решил, что лучше не повторять отцу то, что только что сказал Коммод.

OceanofPDF.com

180 г. н.э.

В этот холодный мартовский день, почти в пятьдесят девять лет, Луций чувствовал себя старым, покидая специальное заседание в здании Сената. Сын ждал его в вестибюле. Луций был в сенаторской тоге, а Гай, которому теперь было девятнадцать, носил доспехи офицера легиона и носил тонкую, но аккуратно подстриженную бородку.

Луций остановился у Алтаря Победы, чтобы зажечь благовоние. Он поднял взгляд на статую Победы. С её плеч свисали чёрные венки. Из зала собраний доносился шёпот сенаторов, подобный вздохам моря, пронизанный звуками открытого мужского плача.

В тот день из Виндобоны на Дунае пришла печальная новость: Марк Аврелий погиб.

По старой привычке, как он часто делал в минуты тревоги или стресса, Луций потянулся и коснулся фасцинума на шее, но его там не оказалось. Гай тоже не носил его, хотя уже несколько лет как достиг совершеннолетия. Амулет Пинариев всё ещё находился у Коммода.

Даже спустя более десяти лет Луций иногда ловил себя на том, что ищет его пальцами, но находит лишь пустоту.

По дороге домой, проходя через Форум, они столкнулись с Галеном.

Прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, по взглядам, которыми они обменялись, стало ясно, что все они услышали ужасную новость.

«Конечно, я не могу не задаться вопросом, — сказал Гален, — если бы я был там, смог бы я его спасти?»

Люций приподнял бровь. Сколько раз за эти годы Гален говорил подобное? Если бы Гален мог присутствовать везде одновременно, казалось, ни одному смертному не пришлось бы умирать.

«Гонцы, отправленные в Сенат, сообщают, что он внезапно и тяжело заболел и умер на следующий день, — сказал Луций. — По крайней мере, судьба даровала ему скорую смерть».

«Когда мы выходили из здания Сената, — сказал Гай, — я услышал, как двое сенаторов говорили, что его, возможно, отравили».

«Им следует держать рты закрытыми!» — резко ответил отец. «И тебе тоже, молодой человек. Такие разговоры опасны. И совершенно беспочвенны».

«Но неизбежно», — заметил Гален. «Такие слухи всегда возникают, когда умирает какой-нибудь богатый и влиятельный человек. Но кто в этом случае имел бы

Мотив? Точно не Коммод. Парню едва исполнилось девятнадцать, и он вряд ли горит желанием занять место отца, хотя теперь ему нужно найти в себе силы сделать это.

«Надеемся, он будет готов к испытанию», — сказал Луций. Эта мысль его встревожила. Он снова потянулся к фасцинуму, которого не оказалось.

«О, чуть не забыл!» — сказал Гален. «Первые экземпляры моей новой книги готовы в магазине на улице Сапожников, и один из них, как всегда, зарезервирован для вас. У вас есть время сходить туда со мной? Конечно, есть! Пойдёмте, и я надпишу экземпляр вам и вашей семье с наилучшими пожеланиями крепкого здоровья — в таком случае вам никогда не придётся читать эту книгу».

За годы, прошедшие после возвращения в Рим, Гален написал и опубликовал множество трудов. Этот важный и требующий много времени труд был одним из способов, которым он оправдывался, когда его спрашивали, почему он никогда не воевал с императором и не последовал за Коммодом, когда тот служил под началом его отца. «Никто не может сказать, что я зря потратил время», — говорил он. «Столько всего нужно рассказать, столько случаев обсудить, столько научных знаний зафиксировать — и столько нелепостей развенчать!»

Его последняя работа называется «О прогнозе», в которой он вспоминает свой первый приезд в Рим и записывает ряд наиболее памятных случаев, включая лечение Марка Аврелия и Коммода.

Хозяин книжного магазина тепло встретил Галена и сообщил ему, что заказы на копии нового произведения поступают все чаще.

«Спрос на одну из работ Галена больше обычного?» — спросил Луций.

«Да, конечно, сенатор Пинарий. Потому что автор упоминает о своих отношениях с покойным Марком Аврелием, да будет благословенна его память, и с Коммодом Аврелием, да будет благословенно его правление. Всё, что связано с императорской семьёй, всегда гарантированно продаётся, а после сегодняшних ужасных новостей люди жаждут прочитать всё, что связано с любимым Марком Аврелием. Любое воспоминание о нём драгоценно, ведь его больше не будет».

Даже довольно сухой рассказ о том, как наложили припарку на анус императора?

Этот вопрос пришел в голову Люциусу, но он не произнес его вслух.

«Конечно, — продолжал владелец магазина, — читатели всегда с большим интересом читали всё, что связано с Марком Аврелием, ещё с юности, ещё до того, как он стал императором. Люди его обожали. Но, знаете ли,

что уже, сенатор Пинарий, ваша мастерская выпускает все эти тысячи его изображений, для людей по всему городу, чтобы они занимали почетное место в своих домах, независимо от того, насколько они скромны или знатны. Я также продаю такие изображения здесь». Он указал на ряд ниш в стене, в каждой из которых была небольшая статуэтка или бюст, сильно различающиеся по размеру и качеству, но все изображающие Марка на разных этапах его жизни, от безбородого мальчика до мудрого старца. «Люди поклоняются ему, если не как богу, то как полубогу или божественному герою, демону, как их называют греки, подобно Гераклу или Ахиллу, спасителю, к которому можно взывать в час нужды или щедро выражать благодарность, когда дела идут хорошо.

Я уверен, что некоторые из этих изображений появились в мастерской Пинариуса.

«Только самые лучшие, я полагаю», — сказал Гален с улыбкой.

Какое же у него хорошее настроение, несмотря на ужасные новости дня, подумал Луций. Гален был таким каждый раз, когда выходил новый трактат, довольный автор с новой книгой, готовой явить её миру. Его плодовитые труды прославили его не только в Риме и родном Пергаме, но и по всей империи, везде, где продавались и читались книги. Дома у Луция стоял книжный шкаф, в каждой нише которого стоял свиток Галена. Конечно, из всего этого множества слов Луций прочитал лишь малую часть. Сочинения Галена, как правило, были слишком подробными и технически сложными на его вкус.

Книготорговец протянул Галену свиток с хрустящими краями и чернильным запахом новенькой книги. Когда Гален передал его Луцию, он увидел выражение его лица. «Этот совсем не похож на мои предыдущие, обещаю. Совсем не сухой. Полный хвастовства и сплетен, как раз то, что тебе понравится».

Луций ответил кривой улыбкой. Как мог подтвердить книготорговец, он действительно питал слабость к скандальным императорским биографиям и романтическим греческим романам.

Вернувшись домой, Луций, Гай и все придворные облачились в чёрные траурные одежды. Перед изображениями Антиноя и Аполлония Тианского воскурили благовония, а в память о Марке вознесли молитвы, умоляя богов оказать особую помощь Риму в грядущие неопределённые дни.

Луций должен был предаться приятным воспоминаниям о Марке, но вместо этого он обнаружил, что способен думать только об одном: об отсутствующем фасцинуме.

В тот год, когда Коммоду и Гаю исполнилось пятнадцать лет и они надели свои мужские тоги, фасцинум следовало вернуть Пинариям.

Маркус согласился на это. Он обещал это.

С приближением дня тоги Гая Луций с нетерпением ждал возвращения фасцинума, чтобы снова подержать его в руках, пусть и ненадолго, прежде чем торжественно передать сыну. Но когда Луций попросил фасцинум, Марк отказался его вернуть. Он объяснил снисходительно и назидательно, что война продолжается без конца, и Коммод принимает на себя всё больше ответственности, и безопасность его сына важна как никогда, несмотря на растущую опасность. Марк настоял на том, чтобы Коммод сохранил фасцинум, который до сих пор успешно его защищал. Это было ради блага Рима. Это была жертва, на которую должны были пойти Пинарии.