Трое пинариев вымылись, позанимались спортом и растянулись, а затем получили массаж от трёх весьма экзотично выглядящих молодых людей. Кесо сказал, что они пришли откуда-то из-за Инда, из земель, которые Александр так и не завоевал. Как они оказались в Риме, оставалось только гадать.

Пока Пинарии отдыхали в саду, потягивая превосходное вино, разбавленное ключевой водой (порция Гая была самой разбавленной), Кесон вдруг начал рассказывать о своих приключениях на фронте. Ни брат, ни племянник не просили его об этом. Он начал спонтанно, и слова лились быстро, словно они сами собой нахлынули на него и требовали выхода.

Кесон использовал множество германских названий мест, которые ничего не значили Луцию, поэтому он никогда не был до конца уверен в том, где именно происходили те или иные события.

В его сознании истории Каэсо слились в миазмы кровопролития, болезней и лишений. Неудивительно, что Гален так упорно пытался уклониться от службы!

Гай, казалось, был заворожён каждым словом своего дяди, но Луций слушал его лишь вполуха, когда его внимание привлекло знакомое имя.

«Что ты только что сказал о Гарнуфисе? Ты имеешь в виду египетского жреца из свиты Марка?»

«Да, тот самый. Это Гарнуфис спас положение. Вернее, Меркурий, но именно Гарнуфис воззвал к богу».

«Извините, у меня в ушах всё ещё вода. Что это было?»

Кэсо выглядел расстроенным и ничего не ответил, но Гай, который ловил каждое слово дяди, с радостью повторил историю.

«Речь идёт о Чуде Дождя, папа. Я слышал о нём – ну, думаю, все слышали, – но я понятия не имел, что ты там был, дядя Кэсо, и видел это своими глазами».

«Я был свидетелем», — тихо сказал Кэсо.

Гай с энтузиазмом продолжал: «Римские солдаты укрылись в заброшенном форте и были со всех сторон окружены противником, значительно превосходившим их численностью. В форте не было воды, и у солдат не было возможности её добыть — поблизости протекала река, но противник её удерживал…»

Небо было ослепительно жарким, без единого облачка. Римляне становились всё слабее и слабее, пока не сошли с ума от жажды, и тогда германцы приблизились, подтянув высокую осадную башню на колёсах. Солдаты заняли баррикады, но они почти наверняка были обречены.

«И ты был среди них, Каэсо?» — спросил Люций, ахнув.

Гай рассмеялся. «Нет, дядя Кесон был с разведывательным отрядом и наблюдал за обстановкой в крепости с вершины холма, на некотором расстоянии. Именно дядя Кесон поскакал со всех ног обратно в лагерь императора и рассказал ему о происходящем. Но все легионы были заняты в других местах, и не было свободных людей, которые могли бы прийти на помощь окружённым римлянам. Поэтому император призвал своих советников, как военных, так и мудрецов и жрецов, и все они оказались бесполезны, кроме египтянина Гарнуфиса, который, казалось, был абсолютно уверен, что знает, что делать».

«В таких обстоятельствах, — сказал Кэсо, — часто именно тот, кто кажется наиболее уверенным в себе, одерживает верх. Иногда это может привести к катастрофе…»

«Но не в этом случае, — сказал Гай. — Гарнуфис воздвиг алтарь и провёл ритуал…»

«И ни в коем случае не традиционный римский ритуал», — сказал Кесо. «За исключением египетских помощников жреца, никто из нас, присутствующих, не мог понять

лишь малая часть того, что было сказано и сделано».

«И тогда Гарнуфис призвал — как он называл бога, дядюшку Кесо?»

«Тот, который, по словам Гарнуфиса, то же самое, что и римский Меркурий».

«Так почему бы просто не призвать Меркурия?» — спросил Луций.

«Не знаю», — сказал Кэсо. «Но что бы он ни делал, и как бы он это ни делал, Харнуфис добился желаемого результата. Я поскакал со всех ног обратно к наблюдательному пункту. Дальнейшее произошло очень быстро».

«Как и следовало ожидать, от крылатого Меркурия!» — сказал Гай.

Кэсо кивнул. «В самом деле. Меркурий был посланником, но только Юпитер мог вызвать такую бурю». Безоблачное небо внезапно потемнело.

Тучи накатили на нас, словно огромная дверь, захлопнувшаяся над нашими головами с грохотом, вызвавшим удары молний, которые осветили небо и обрушились на нас, сотрясая землю под нашими ногами.

«Пролился дождь, какого я никогда прежде не видел, — сильный, проливной. Измученные жаждой римляне, запертые в крепости, собрали дождевую воду в щиты и напились досыта. Позже они сказали мне, что ни одна вода не была такой сладкой на вкус.

И случилось так, что та же буря, что спасла римлян, уничтожила варваров. Их деревянная осадная башня стояла прямо у стены, разворачивая таран, когда в неё ударила молния и вспыхнула, словно факел. Дождь не смог потушить пламя. Варвары внутри загорелись. Я видел, как они прыгали с башни – на таком расстоянии они казались угольками, летящими от горящего бревна. Но я слышал их крики, даже сквозь шум бури.

Все остальные варвары были в ужасе. Они повернулись и бросились бежать обратно к реке. И тут, в мгновение ока, река превратилась в бурный поток.

Варвары были сметены, затянуты волнами, утоплены.

Сотни, а может быть, и тысячи из них погибли в считанные секунды. Я никогда не видел, чтобы так много людей умирало одновременно.

«Так и надо кровожадным дикарям!» — сказал Гай.

Кесо покачал головой. «Нет, племянник, ты не должен так говорить о них. Они, безусловно, враги, варвары, не знающие ни римских обычаев, ни римской религии, но подавляющее большинство из них не более кровожадны, чем мы. Ими движет не жажда крови, а потребность в земле, чтобы пасти стада, выращивать урожай и кормить семьи. Целые племена этих людей мигрируют, не только воины, но и старики, женщины и дети, доведенные до отчаяния другими…

Варвары, которые захватили их земли и вытеснили их на наши. Они жаждут места для жизни. К сожалению, это гонит их на уже оккупированные римские территории.

«Твой дядя прав, — сказал Люций. — Некоторых из этих людей Империя может принять — после переговоров и понимания условий…

Но слишком часто они прорываются вперед силой, и единственная возможная реакция со стороны Рима — нанести ответный удар всей мощью и восстановить контроль над нашими границами».

Кесон мрачно кивнул. «Но их численность так велика, а их решимость так яростна, что результатом стала война, масштабы которой превосходят всё, что было в истории Рима. Эти сражения гораздо кровопролитнее всего, что я видел под командованием Вера на Востоке, сражаясь с парфянами, – гигантские битвы, колоссальные разрушения, ужасные страдания. Я говорил, что они не кровожадны, но это не совсем так. Я видел в пылу битвы такое, что я едва мог поверить своим глазам, – и я не новичок в кровопролитии. Да, варвары порой бывают дикими и даже кровожадными, но то же самое можно сказать и о римлянах. Я видел зверства, творимые обеими сторонами. То, о чём ты никогда не прочтёшь ни в твоих любимых греческих романах, Луций, ни даже в исторических трудах. То, о чём никогда не говорят в зале Сената».

Ошеломленный Люциус не нашелся что ответить.

Неловкое молчание было нарушено появлением Коммода вместе с рабом Клеандром, его другом с детства. Эти двое юношей были примерно одного возраста с Гаем. В письме, доставленном Кесоном Луцию, Марк предложил Коммоду и Гаю подружиться, поскольку Марк и Луций были побратимами, когда достигли возраста, когда им было разрешено охотиться, бороться и скакать.

Трое мальчиков отошли от старших в другую часть двора. Коммод повернулся к Гаю и бросил на него долгий, пристальный взгляд.

«Отец говорит, что теперь мы должны быть друзьями», — сказал он. «Что ты думаешь, Клеандр?»

«Думаю, он подойдет».

«Давайте поборемся, Пинарий?»

«Если хочешь», — сказал Гай.

«Тогда давайте все разденемся, как это делают греки. Клеандр, ты будешь гимнасиархом и будешь судьёй». Коммод быстро снял тунику и набедренную повязку и сбросил сандалии. В расщелине его груди лежал золотой фасцинум на ожерелье. Гай мельком увидел его и опустил.

его глаза. Отец прямо велел ему не упоминать о фасцинуме и не обращать внимания, носит ли его Коммод.

Гай испытывал некоторое благоговение перед другими юношами. Клеандр был довольно худым и невзрачным, к тому же рабом, но от него исходила не по годам неземная самоуверенность, в то время как Коммод был поразительно красив и обладал крепким, жилистым телосложением.

Коммод легко выиграл три схватки подряд. Гай никогда не встречал столь сильного и ловкого юношу.

Они соревновались в беге на длину двора и обратно, в котором Коммод выиграл с преимуществом в несколько шагов.

Он также превзошёл Гая в стрельбе из лука. Гай считал себя довольно опытным, ведь стрелять его научил дядя Кесон, но меткость Коммода была просто сверхъестественной. Он каждый раз попадал точно в центр мишени.

Пока они отдыхали, Гай расспросил Коммода о его визите на фронт.

«Мой дядя просто рассказывал какие-то удивительные истории».

«О, мне есть что рассказать. Ты слышал о чуде дождя?»

«О, да! Дядя Кэсо...»

«Твой дядя, возможно, и наблюдал издалека, но я был ближе к полю битвы. Так близко, что чувствовал запах варваров. От них исходит очень специфический смрад, знаешь ли. Что-то вроде Клеандра».

Клеандр ухмыльнулся и издал неприличный звук. Было видно, что он привык быть объектом шуток своего хозяина.

«Дядя Кэсо говорит, что это был Харнуфис...»

«Что, этот жеманный идиот? Да, я знаю, он приписывает себе заслуги, но эта история такая же фальшивка, как и его магические заклинания. Это я сотворил Чудо Дождя».

"Ты?"

«Да. С небольшой помощью вот этого ». Он поднял руку и коснулся фасцинума, сверкавшего в расщелине его покрытой потом груди. Теперь, когда Коммод предложил ему это сделать, Гай присмотрелся.

«Конечно, я знаю, что это такое», — осторожно сказал Гай.

«Мой отец думает, что это средство от чумы, но я обнаружил, что оно полезно во многих случаях».

Может быть, именно фасцинум дал Коммоду такое мастерство в борьбе, беге и стрельбе из лука? Гай почувствовал укол зависти, глядя на маленький кусочек золота.

«Когда я осознал бедственное положение жаждущих римлян, запертых в крепости, я взмолился этому талисману, чтобы он спас их. Я уверен, что Геракл услышал меня и обратился к своему отцу Юпитеру с просьбой послать дождь».

«Геркулес?»

Коммод закатил глаза. «Вижу, я знаю об этом амулете больше, чем ты, не говоря уже о том, что твоя семья претендует на него! Я иногда слушаю отца, и он говорит, что этот фасцинум, возможно, один из древнейших…»

Возможно, самый древний талисман такого рода во всей истории человечества, восходящий к самым первым Пинариям, жившим среди Семи Холмов ещё до того, как Рим стал городом. А чем же знамениты вы, Пинарии?

«Мы поставили первый алтарь у Тибра», — сказал Гай.

«Да, алтарь Геркулеса . Значит, должна быть какая-то связь между талисманом вашей семьи и богом, которому они поклонялись первыми, не так ли?»

«Фасцинум олицетворяет Фасцина», — сказал Гай, — «бога, который даже старше Геракла».

«Да, это буквально пенис с крыльями. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?»

«Нет. А ты когда-нибудь видел Геракла?»

«Только мельком, иногда, когда смотрюсь в зеркало». Это замечание показалось Гаю настолько странным, что он подумал, не оговорился ли Коммод. Он взглянул на Клеандра, стоявшего чуть позади Коммода. Выражение лица раба не выдавало ничего необычного.

«В любом случае, именно Геракл услышал мою молитву о дожде, и Геракл ответил на нее».

Гай остался скептичен. «Но ведь ты же там не присутствовал, не так ли?

Ты не был заперт в форте с теми солдатами. Твой отец наверняка никогда бы не подверг тебя такой опасности.

«Я, безусловно, был там!» — настаивал Коммод.

Клеандр, всё ещё стоявший позади Коммода и невидимый для него, медленно покачал головой и, казалось, едва сдерживал смех – явное отрицание слов своего господина. Гай был в замешательстве. Отец говорил ему, что император Марк – лучший и честнейший из всех смертных на земле, так как же сын Марка мог солгать о чём-то столь важном? И как раб императорского двора осмелился противоречить и даже насмехаться над своим господином, делая это буквально за его спиной?

«Но хватит о фасцинуме, — сказал Коммод. — Ты принёс залог, как я просил? Клеандр, ты передал моё послание Гаю раньше…

наша встреча?»

Клеандр шагнул вперед и кивнул.

Гай оглянулся через плечо на дядю и отца, стоявших на некотором расстоянии. «Да, я принёс его, но отец не должен его видеть. Он велел мне никогда к нему не прикасаться». Он подошёл к своей одежде, достал спрятанный мешочек, затем вернулся к Коммоду и протянул ему алмаз.

«Красивый», — сказал Коммод, взяв его в левую руку. «И тяжёлый!»

«Вы левша?»

«Конечно. Ты разве не видел, как я держу лук? Все лучшие лучники стреляют левой рукой. Все лучшие гладиаторы тоже левши».

«Гладиаторы?» Стрельба из лука и борьба были подходящими занятиями для знатных людей, но отец Гая презирал любой интерес к гладиаторам, как и император Марк. Что Коммод мог знать о гладиаторах?

«Может ли он творить волшебство?» — спросил Коммод, глядя на алмаз.

В этом вопросе Гай был весьма сведущ благодаря своему отцу, который заинтересовался этим вопросом с тех пор, как стал хранителем Короля Камней. «Алмаз побеждает все яды и делает их бессильными, — сказал Гай. — Он рассеивает приступы безумия и изгоняет беспочвенные страхи из разума».

Коммод заворожённо смотрел на сверкающий камень. «Да, когда-нибудь он станет моим – моим наследством. Но желать этого – всё равно что желать смерти отца. Открою тебе секрет, Пинарий. Это единственное, чего я боюсь – смерти отца. Конечно, когда-нибудь я займу его место – Судьба позаботилась об этом, уничтожив всех моих старших братьев. Но не сейчас. Я не готов!»

«Конечно, нет», — со смехом сказал Гай. «Тебе всего двенадцать.

Даже Нерону было шестнадцать, прежде чем он стал преемником Клавдия. Пройдут годы, прежде чем ты станешь императором. Антонин Пий дожил до семидесяти пяти.