«Мёртв!» — завопил Кресенз. Без колючей брони своего цинизма он был подобен черепахе без панциря — беззащитной, уязвимой и некрасивой. Его острые черты лица и дерзкая осанка смягчились, превратившись в массу морщин. Он выглядел как любой другой старик, давно переживший расцвет сил: седой, озадаченный и печальный.

«Значит, ваша обида личная , между вами двумя», — сказал Люций, но не стал дожидаться ответа. Он уже порядком устал от такой безвкусицы. Придётся долго отмокать в своей обычной бане, чтобы смыть с себя это зловоние.

Джастин не сдвинулся с места.

Люций снова увидел его и попытался урезонить, но тщетно. Невозможно было урезонить смертного, который считал, что весь мир неправ во всём, а правы были только он и горстка других – и не просто правы, а абсолютно уверены в своей правоте благодаря мнимому авторитету, который нельзя было оспаривать.

При таких обстоятельствах Луций вряд ли мог рекомендовать снисходительность, особенно учитывая, что значительная часть граждан обвиняла христиан в

каким-то образом затеяли чуму или усугубили ее своим непримиримым нечестием.

«Ни один смертный не может бросить вызов законам богов и людей и не ожидать никаких последствий», — сказал Луций при встрече с Марком.

«Да. Их придётся казнить. Как Верховный Понтифик, учитывая громкую и активную жалобу на Джастина и его друзей, я не могу одобрить никакого другого приговора».

Люций нахмурился. «Помнишь того обманщика на смоковнице?»

"О, да."

«Ты проявил милосердие к этому человеку. Ты просто изгнал его, сказав, что в Риме и так достаточно смертей. Неужели Юстина следует казнить?»

Маркус вздохнул. «Этот мошенник был всего лишь мелким преступником, наживающимся на доверчивых глупцах. Эти христиане — нечто более зловещее.

Они не только насмехаются над богами, но и над собственным наказанием. Они подают коварный пример. Не бояться смерти – это хорошо. Но жаждать страданий и смерти – извращение. В случае с Юстином закон должен следовать своим путём.

В ночь перед судом над Юстином Луцию приснилось, что он находится в шумном, многолюдном месте, среди толпы зрителей, и там сжигают человека, привязанного к столбу. Луций ужаснулся и хотел убежать, но вместо этого толпа прижимала его всё ближе и ближе к горящему человеку. Он почувствовал непреодолимое желание посмотреть на жертву, но дым и пламя скрывали его лицо. Был ли это Юстин? Затем, сквозь мрак, он увидел блеск золота. На человеке был фасцинум! Это был тот самый Пинарий, который был христианином и которого Нерон превратил в живой факел, на глазах у всего Рима.

Люциус резко проснулся и резко сел, весь в поту.

Он колебался, стоит ли идти на суд над Джастином, придумывая отговорки, чтобы не идти, но теперь у него не было выбора. Не пойти было бы трусостью.

Не в силах снова заснуть, он начинал день очень рано, но всё равно опаздывал. Любое простое действие, даже надевание обуви, казалось, раздражало его и замедляло.

Когда он наконец вошёл в зал допросов на форуме Траяна, пытки и допросы уже были в самом разгаре. У одной из стен, в кандалах и под надзором вооружённых стражников, стоял товарищ Юстина.

Христиане, ожидавшие своей очереди на допрос. На невысоком возвышении восседал городской префект, седовласый старый наставник Марка, Рустик. Рядом сидел писец, записывавший ход заседания тиронианской стенографией. В центре комнаты, раздетый до набедренной повязки, стоял Юстин. Его руки были связаны за спиной. Верёвка, связывающая его запястья, была прикреплена к лебёдке, которой управляли несколько грубых на вид людей. Казалось, они получали удовольствие от своей работы, определённо больше, чем Рустик, который выглядел весьма раздражённым.

«Очень хорошо», — рявкнул префект, — «поднимите его снова!»

Звери принялись за дело. Джастина подняли наверх, пока он не встал на цыпочки, заведя руки назад и подняв их за спину. Давление на плечи, должно быть, было невыносимым, но Джастин не проявил никакого выражения. Но если лицо он контролировал, то тело – нет. Пот хлестал из каждой поры, пропитывая его. Мочевой пузырь ослаб. Набедренная повязка намокла, и струйки мочи смешались с потом, стекающим по его тощим голым ногам. Палачи захрюкали. Луций сморщил нос. Рустик вздохнул.

«Позволь мне ясно объяснить тебе, Юстин, – сказал префект, – что произойдёт, если ты и дальше будешь отказываться воскуривать благовония богам. После того, как мой допрос закончится, перед вынесением приговора, тебе пронзят обе щеки крюком. Это для того, чтобы ты не мог проклинать императора. После вынесения приговора тебя отведут на место казни, где глашатай будет объявлять о твоих преступлениях, а эти мерзавцы по очереди будут хлестать тебя кнутом. Это будет происходить публично, и люди смогут свободно наблюдать, комментировать, насмехаться, оскорблять и злорадствовать. В Риме сейчас полно людей, напуганных и разгневанных чумой, которые придут посмотреть, как ты умираешь. Они будут забрасывать тебя камнями, гнилыми фруктами и всем, что попадётся под руку. Нередко в злодея бросают человеческие и другие фекалии».

«Я не боюсь мнения — или расточительства — других смертных», — хриплым шепотом сказал Джастин.

Рустик пожал плечами. «Тогда чуть выше».

Джастина подняли вверх. Пальцы его ног больше не касались пола. Он повис в воздухе. Люциус был потрясён. Как этот человек умудрился не закричать?

«И в конце концов, по милости Божьей, тебя обезглавят», — сказал Рустик.

«Я — не — боюсь — смерти!» — сказал Джастин, задыхаясь после каждого сдавленного слова.

Но это ещё не всё . Есть и последствия. Твои отделённые голова и тело не будут ни похоронены, ни кремированы – я забыл, что вы, христиане, предпочитаете. Погребальные обряды не для тех, кто насмехается над богами. Твои останки будут переданы горожанам, которым будет позволено делать всё, что они пожелают. Твою голову будут пинать по улицам, а тушку протащат на длинных шестах с острыми крюками. Они направятся к Тибру, где сбросят твои изуродованные останки в реку, как мусор. Это, на мой взгляд, дело неблаговидное, но оно освящено давней традицией.

Став врагом богов, ты становишься врагом Рима, и твоему трупу не будет оказано никакого уважения. Понимаешь?

Могу ли я убедить тебя отказаться от твоего нечестия?

Это, казалось, заставило Джастина замереть. Он хмыкнул. Губы его задрожали. Затем он ахнул и яростно замотал головой.

Если Луций правильно помнил, христиане верили, что после смерти их смертные тела оживут и будут перенесены в некое чудесное место. Но какое тело предстояло воскресить Юстину?

Какова будет вечная жизнь в таком разрушенном судне?

Какие странные идеи были у этих христиан!

«С трудом верю, что вы присутствовали на казни», — сказал Кэсо. «Подобные зрелища рассчитаны на самых низших представителей черни, на тех мерзавцев, которым время от времени нужно напоминать о последствиях преступления и безбожия».

Луций только что описал брату обезглавливание Юстина и нескольких его соратников. «И всё же, похоже, они нашли это довольно забавным»,

— спросил Люциус, и его голос немного дрожал.

«Кто, христиане?»

«Это шутка, Кэсо?»

«Ну, ты же сказал, что они отправились на наказание, распевая песни».

«Так они и сделали, одни с большей бравадой, чем другие, хотя всё пение довольно быстро прекратилось, как только началось бичевание. Сама песня была довольно красивой. «О, святая слава, о радостный свет, солнце зашло и наступает ночь, но звёзды сияют ярче дня…» Что-то в этом роде, своего рода песнопение своему богу — или богам? Один — сын другого, я

Думаю, да, только они на самом деле идентичны, а их мать была девственницей. — Он покачал головой. — Всё это довольно запутанно.

«Это сбивает с толку даже христиан», — сказал Кэсо. «Я насмотрелся на их ссоры на Востоке. Они постоянно воюют друг с другом из-за того или иного тонкого аспекта своей религии — как будто это имеет хоть какое-то значение, ведь всё это выдумка. Все эти крики тревожат их соседей, которые потом жалуются в суды, а тем ничего не остаётся, кроме как затеять эту отвратительную историю с допросами и казнями. По сути, они сами всё и накликали».

«Похоже, они жаждут этого мученичества, как они это называют, этого ужасного самоуничтожения. Учитывая, сколько людей умирает от чумы, можно подумать, что жизнь для них дороже».

«Хватит говорить о христианах, брат. Сейчас для Рима существует большая угроза, чем атеисты-атеисты или даже чума, — это варвары с севера». Кейсо был занят разбором и упаковкой своих немногочисленных пожитков.

Мы хорошо поработали, потушив пожары на Евфрате, но теперь на Дунае неспокойно: лангобарды и обии вторглись в Паннонию, золотые рудники в Дакии подверглись атакам, и так далее. Генералы на севере призвали обоих императоров вести нас в бой. Мои товарищи здесь, в Риме, говорят, что нам давно пора было выступить, но оба императора всё медлили: Марк — потому что думал, что он понадобится городу, пока не утихнет чума, а Вер — потому что… ну, потому что Вер слишком уж хорошо проводит время на своей вилле!

В Сенате говорят о проблемах с логистикой и нехватке продовольствия. Из-за чумы в легионах много смертей и беспорядков.

«Можно было бы подумать, что боги сделали бы воинов неуязвимыми к болезням, чтобы дать им шанс на более благородную смерть в бою», — тихо сказал Кэсо.

Он застегнул кожаную сумку, которую упаковывал. «Ну что ж! Мне город уже надоел. Буду рад вернуться к настоящему мужскому делу – войне».

Люциус поднял бровь.

«Я не хочу вас оскорбить, сенатор Пинарий», — сказал Кесон со слабым смешком. «Просто я надеюсь… что у меня будет возможность… оправдать себя». Он поморщился. «Чтобы избавиться от стыда, который я испытывал каждый день после той резни в Селевкии».

Такие разговоры тревожили Луция. Неужели его брат надеялся погибнуть в бою?

Возжелал ли Кесо смерти, как этого желали Юстин и христиане?

«Если опасность настолько серьёзна, брат, то, возможно… тебе стоит принять это». Луций сунул руку под тунику, сдернул ожерелье через голову и протянул фасцинум.

Кэсо на мгновение задержал взгляд на слитке золота, а затем покачал головой.

«Нет, ты старший сын, Луций. Конечно, ты должен оставить его себе, чтобы передать маленькому Гаю, когда он подрастёт, а тот — своему первенцу.

К тому же, мне не грозит большая опасность, чем тебе здесь, в Риме, где смерть окружает меня со всех сторон. Я лучше паду в битве, чем умру от чумы. — Он протянул руку, чтобы коснуться фасцинума, и понизил голос. — И если то, во что я верю, правда… что я наслал эту проклятую чуму на Селевкию… то никакая сила на земле — даже фасцинум наших предков — не сможет защитить меня от тех страданий, которых я заслуживаю.

От этих слов Луция пробрал холод. Он сжал фасцинум в кулаке и произнёс безмолвную молитву.

OceanofPDF.com

169 г. н.э.

«Кто будет предлагать цену за это редкое сокровище?» — воскликнул аукционист на Ростре, поднимая пару богато украшенных кубков. «Изготовленные из чистого серебра и украшенные великолепными изображениями сатиров и менад, отдыхающих на отдыхе. Император Марк говорит, что эти сосуды слишком драгоценны, чтобы из них пить, но слишком изысканны, чтобы их переплавлять. Вам не нужно беспокоиться об этом, если вы сегодня же приобретёте их. Кто будет предлагать цену?»

Луций и Гален находились на некотором расстоянии от аукционной площадки, прогуливаясь между рядами открытых палаток на Форуме Траяна, где были выставлены напоказ императорские сокровища, за которыми присматривали императорские писцы и вооруженная охрана.

«Что ты думаешь?» — спросил Люциус.

«Какое зрелище излишеств и жадности», — пробормотал Гален.

«Императорские коллекции? Или люди, делающие на них ставки?»

«И то, и другое! В самом деле, для чего это вообще может быть полезно?» Гален под злобным взглядом вооружённого охранника взял со стола с драгоценностями серебряное кольцо, сжимающее огромный кусок топаза. «Камень размером с детский кулачок. Слишком большой и громоздкий для детской руки или даже взрослой женщины, да и любой мужчина будет выглядеть нелепо, выставляя напоказ такой безвкусный камень».

Луций, почти уверенный, что видел это кольцо на пальце Вера во время банкета на вилле, кашлянул и прочистил горло. Гален вернул кольцо на стол. Стражник даже не моргнул.

На аукционе действительно было выставлено множество экстравагантных предметов: вазы, вырезанные из мурры, одежда из шёлка и драгоценности редкого размера и совершенства. Некоторые уходили по высокой цене, но другие расхватывались по бросовой цене. Также предлагалось множество обычных предметов домашнего обихода, которые тоже пользовались большим спросом просто потому, что принадлежали императорскому двору. Как заметил Луций о костяном когте на чёрной палочке: «Полагаю, новый владелец может похвастаться: „Сам Марк Аврелий, возможно, чесал бы этим спину!“»

Гален наконец вернулся в Рим. Сначала он отправился в Аквилею, где Марк и Вер собирали войска, готовясь к походу на север. Но вспышка чумы настолько уничтожила войска, что императоры приостановили военную кампанию и вернулись в Рим.

Пока императоры спешили обратно, Гален и уцелевшие легионы сделали

Путешествие из Аквилеи в Рим длилось мучительно медленно, сопровождаясь множеством страданий и смертей. Почти целый легион был потерян, и не было ни одного сражения. Тем временем орды варваров переправлялись через Дунай, не встречая сопротивления.

«Мучительное испытание», — назвал Гален путешествие из Аквилеи в Рим, — «подобного которому я надеюсь больше никогда не испытать». Его навыки оказались бесполезны против чумы. Когда Гален наконец добрался до Рима, он сразу же обратился к Луцию и только тогда узнал ужасную новость: император Вер умер, причина смерти неизвестна. «Если бы я был здесь, — сказал Гален Луцию, — я бы, по крайней мере, смог поставить ему диагноз!»