У Галена тоже могло быть своё мнение. Почему он ещё не вернулся в Рим?

Луций коснулся фасцинума сквозь шерсть тоги. Стоило ли ему позволить Кесо взять его с собой на войну, чтобы защитить? Эта мысль мельком пришла ему в голову ещё до того, как Кесо отправился в путь, но Луций ничего не сказал, и, как оказалось, Кесо не нуждался в его защите, ведь он вернулся с поля боя невредимым.

Или это был он? Эта ужасная мысль, мучившая Кейсо, была своего рода раной. Возможно, Гален знал, как её вылечить.

Альтернатива — что его собственный брат, движимый жаждой крови и жадностью, в одиночку принес в мир столько страданий и смерти —

было просто немыслимо.

Луций поспешил через Рим, откликнувшись на призыв Марка.

Носилки прибыли к месту назначения, и Луций быстро вышел. Он позволил одному из носильщиков поправить его тогу, а затем поспешил вверх по ступеням Адрианеума, храма, посвящённого божественному Адриану, одного из самых красивых в Риме. Расписные панели в вестибюле изображали Адриана во время его многочисленных путешествий, часто в сопровождении Антиноя. Здесь были изображения египетских пирамид, храма Зевса в Олимпии, афинского Парфенона и многих других мест. Адриан путешествовал больше, чем любой из его предшественников, пользуясь Pax Romana, чтобы посетить практически все части империи.

Луций наткнулся на Марка, который в пурпурной тоге задумчиво смотрел на панели. Насколько Луций знал, Марк никогда не выезжал за пределы Италии.

Марк перевел взгляд на Луция. Он вздохнул. «Зависть никогда не доставляет пользы, и мудрец её избегает, но иногда я немного завидую Адриану. Всем местам, где он путешествовал, всем чудесам, которые он видел! Иногда я немного завидую Веру за его путешествия в Грецию и Азию, хотя я определённо не завидую его битвам и кровопролитию, которое он видел».

«Я также не завидую путешествиям своего брата», — тихо сказал Люциус.

Марк вздохнул. «И в то же время я рад, что мне не пришлось путешествовать. Даже при всех моих бесконечных обязанностях здесь, в Риме, я всё же нахожу время для мирных размышлений в саду, для тихого чтения или для бесед с многочисленными философами, живущими в Риме. Будем надеяться, что так будет и дальше: Вер будет бродить по далёким краям света, а мне позволят остаться здесь, в Риме, где мир, нравится мне это или нет, сам приходит ко мне».

«Разрушения чумы, должно быть, тяжким бременем ложатся на тебя, Вериссимус».

Марк Аврелий грустно улыбнулся, утешенный звуком ласкового имени, которое дал ему Адриан так давно. «Наряду с чумой, которая убивает, есть и другая чума, если можно так её назвать, – шарлатаны, лжепророки и обманщики, которые пользуются ситуацией».

«В самом деле», – согласился Луций. «Человеку трудно выйти из дома, не столкнувшись с такими негодяями. Недавно я видел, как арестовали одного из них, притворявшегося, что он прорицает – прямо с фигового дерева, можете себе представить!»

Маркус кивнул. «Я в курсе инцидента».

«Ты? Такое ничтожное дело едва ли заслуживает твоего внимания, Вериссимус».

«Тем не менее, дело было передано мне, и я сам его рассматривал».

«А вы? Ну, я полагаю, что этого парня без промедления распяли, или задушили, или подвергли иному наказанию, предусмотренному законом».

"Нет."

"Нет?"

«Возможно, он заслуживал смерти, но я не заслужил бремени такого наказания. В городе, да и во всем мире, и так достаточно смертей. Я отпустил его».

«Остаться безнаказанным?»

«Его посадили на корабль и отправили обратно в родной город — куда именно, я не помню — и запретили ему когда-либо снова появляться в Италии».

«Вериссимус, воистину ты милостив».

«Пока не говори этого — пока не выслушаешь мою просьбу».

«Одолжение? Знаешь, Вериссимус, я только рад…»

Император остановил его взмахом руки. «Среди тех, о ком я говорил, – шарлатанов, лжепророков, обманщиков – есть и те, кто называет себя христианами. Они не только нечестивы, но и до смешного гордятся этим. И до смешного рады смерти. Похоже, пытки и публичные казни, устраиваемые государством, они считают своего рода театральным представлением, где они сами – главные актёры, каждый из которых стремится перещеголять другого. Какое хвастовство!

«Посмотрите на меня, висящего на кресте, и всё же я ухмыляюсь и пою — аплодируйте, аплодируйте!» — Марк покачал головой. — «Каждому человеку подобает встречать смерть с хладнокровием, но не с такой пошлостью. Нечестиво и тщеславно. Они наводят на меня тоску».

«Христиане — не единственные, кто устраивает шоу из смерти»,

сказал Луций. «Помнишь Перегрина Киника, который так позорно погиб, когда мы были мальчишками? В конце Олимпийских игр он объявил, что умрёт на следующих Играх, через четыре года. Когда настал день, собралась огромная публика, и Перегрин произнёс свою надгробную речь.

«Кто жил, как Геракл, должен умереть, как Геракл» — вот это тщеславие! А потом, на глазах у всех, он взобрался на костёр и поджёг себя! Говорят, его крики слышали в Афинах. Никто не знал, трагедию они видят или комедию!»

Марк ответил с вытянутым лицом. «Единственная причина, по которой смерть этого идиота была отмечена здесь, в Риме, заключалась в том, что Перегрин жил здесь некоторое время и собрал кое-каких последователей, пока его нападки на императора не стали настолько резкими, что Антонин Пий выгнал его из города. Какой это был фарс — кампания оскорблений, устроенная разгневанным киником против самого кроткого императора на свете! Прежде чем стать киником, Перегрин какое-то время был христианином. Вы знали об этом?»

"Я понятия не имел."

«Да. Он отправился в Палестину, чтобы жить среди них, пока не стал настолько неприятен, что даже христиане прогнали его. Затем последовало его отвратительное пребывание здесь, в Риме, а затем его огненная и бессмысленная смерть в Греции».

Маркус глубоко вздохнул. «Но, Люций, ты отвлек меня от причины, по которой я тебя сюда позвал».

«Простите, милостивый. Насколько я понимаю, вас тяготят какие-то особые проблемы, связанные с этими христианами?»

«Да, неприятное дело, связанное с христианином из нашего города по имени Юстин. Он не особо доставляет хлопот, и вы знаете прецедент, созданный Траяном: если жалобу не подаст уважаемый член общины, лучше не предпринимать никаких действий против любого христианина».

«Ах да», — сказал Луций, вспомнив формулу Траяна. «„Не спрашивай, не говори“».

на Джастина подали жалобу …

Разве вы не знаете этого? — Киник. Человек по имени Крескент утверждает, что Юстин упорно отказывается отречься от веры и поклоняться богам, и что он настойчиво вербует в свой культ наивных молодых римлян. Крескент и Юстин — соседи. Похоже, они одержимо следят за приходами и уходами друг друга, словно пара старых кумов. Крескент далее утверждает, что нечестие Юстина — и его собратьев-христиан — побудило богов наслать чуму.

«Да, правда?» — тихо спросил Луций. «Но ведь это дело не императора, а префекта города».

Маркус кивнул. «Какую должность в этом году занимает мой любимый старый учитель, Юний Рустик? Рассмотрев дело, Рустик пришёл…

Он прислал мне материалы, сказав, что, по его мнению, мне это может быть интересно. В кинике нет ничего удивительного, но этот Юстин – нечто большее, чем вы можете подумать. Среди документов, собранных Рустиком, есть старое письмо, которое Юстин много лет назад отправил Антонину Пию, когда тот был императором. В приветствии к письму также упомянуты два наследника престола того времени: Вер и я. Я не помню, чтобы когда-либо видел это письмо или слышал, как его читали. Более того, я очень сомневаюсь, что оно когда-либо дошло до внимания Антонина. Но письмо год за годом лежало в императорском архиве, словно терпеливо ожидая подходящего момента, чтобы привлечь моё внимание. Странная цепочка событий, не правда ли? И вы знаете, я не верю в «простое совпадение».

«Как и большинство подобных писем, это начинается с изрядной доли льстивости и лести, но затем продолжается с поразительной самоуверенностью. Джастин не

— «ignoramus» — не совсем то слово, которое мне нужно. Лучше использовать старое латинское слово «paganus». Юстин — не «paganus», не крестьянин и не деревенщина. В какой-то момент своей жизни, ещё до того, как стать христианином, он серьёзно изучал философию. Его сложный аргумент — отрицание тысячелетней греческой мудрости и превознесение христианства как единственной истинной веры — порой весьма остроумен и, без сомнения, глубоко прочувствован. Но какая же наглость у этого человека — читать нотации императору, словно отец даёт нотации ребёнку! Такие люди понятия не имеют, совершенно не представляют, с какими трудностями приходится сталкиваться, ежечасно, ежедневно…

Глядя на картину Адриана, Маркус, казалось, отвлекся.

Наконец он продолжил: «В любом случае, письмо Джастина меня расстроило. И позабавило.

У меня такое чувство, будто я встречался с этим человеком, и хотя он мне не нравится, мне не нравится мысль о том, что его следует пытать и казнить. Мне вряд ли стоило бы встречаться с ним, но, Луций, не могли бы вы сделать это в качестве личного одолжения?

«Я, Вериссимус?»

«Да, ты, сенатор Пинарий. В Риме нет человека более здравомыслящего, чем ты. Прочти письмо Юстина, а затем поговори с ним. Поговори также с Кресцентом, его обвинителем. Этот человек — киник, так что кто знает, можно ли ему верить? Мне не нужен официальный отчёт от какого-то писца. Мне нужны впечатления человека, которого я знаю и которому доверяю. Встретьтесь с ними обоими. Затем вернитесь и поделитесь своими мыслями. Ты сделаешь это для меня?»

Люциус вряд ли мог отказаться.

Небольшая, переполненная камера, в которой Луций нашёл христианина, оказалась именно такой сырой и грязной, как он и ожидал: лишь маленькое зарешёченное отверстие высоко в стене пропускало воздух и свет, несколько грубых скамей служили единственной мебелью, кучи соломы служили кроватями, а единственное большое ведро – для сбора мочи и экскрементов примерно дюжины заключённых. Но христианин оказался совсем не тем возмутителем спокойствия с безумными глазами, которого он ожидал. У Юстина были неопрятные волосы и длинная борода, и он, конечно, был довольно грязным и дурно пахнущим, но кто бы не стал таким после нескольких дней в таком месте? Он держался довольно степенно…

Люциус подумал, что он слишком спокоен для человека, которому грозят пытки и смерть.

Джастин тоже казался смутно знакомым, но Люциус не мог представить, где он мог его видеть раньше. Возможно, если бы мужчина был вымыт и причесан, Люциус мог бы его вспомнить.

Охранники освободили Джастина от кандалов и выпустили его из камеры, чтобы Луций мог допросить его в обстановке, более подходящей для сенатора. Эта комната тоже была сырой и вонючей, но, по крайней мере, в ней были стулья, и она была достаточно уединенной. В дверях стояли двое вооруженных мужчин и наблюдали за происходящим.

Объяснение спокойного поведения Юстина быстро стало очевидным. Этот человек был абсолютно уверен в своей правоте во всём (то есть другие, включая императоров, должны были ошибаться), и что его правота будет доказана в конце концов – не только в конце его жизни или в конце эпохи, но и в конце всего мира, который завершится вечным огненным наказанием для всех, кто мыслит не так, как он, и наградой вечной жизнью (предположительно, счастливой) для него и его собратьев-христиан. Этот конец света, по мнению Юстина, мог наступить со дня на день. Более того, по его мнению, чума, скорее всего, была первым предупреждением о быстром приближении последних дней человечества.

«Но пусть это случится не сегодня, — сказал Луций. — Я ожидаю приезда друга из Пергама».

Он хотел пошутить, но Джастин воспринял его слова всерьёз. «Я бы сказал то же самое, сенатор, но по другой причине. Если бы конец наступил сейчас, сегодня, в этот самый момент, я бы лишился мученичества. Но послушай себя, Джастин!» У этого человека была странная привычка обращаться к себе по имени, словно его было двое (или больше?).

«Какой стыд! Стремиться к мученичеству — значит совершать грех гордыни. Кто ты, Иустин, что считаешь себя достойным носить мученический венец в раю?»

«Ты хочешь сказать, что если бы конец света наступил прямо сейчас, ты был бы разочарован, потому что тогда тебе не пришлось бы испытать многочасовые пытки и позорную смерть, которые, весьма вероятно, ждут тебя в грядущие дни?» Люций ненавидел говорить так прямо, но поведение этого человека требовало откровенности.

«Вы видите меня насквозь, сенатор. Джастин — тщеславный человек, который почему-то возомнил себя достаточно хорошим, чтобы присоединиться к обществу бесстрашных мужчин и женщин, страдавших и умерших за свою веру, которые будут жить в обществе нашего Господина в загробной жизни, непрестанно воспевая ему хвалу и купаясь в тёплом сиянии его бесконечной любви».

«Так ли ты себе это представляешь? Мне кажется, это твой господин, как ты его называешь, тщеславен и требует непрестанных восхвалений. Какое этому владыке вселенной дело до того, восхваляешь ты его или нет? Разве похвала даёт ему пропитание? В таком случае он ничем не отличается от других богов».

«Других богов нет».

«Как вы можете такое говорить? Неужели вы действительно думаете, что Юпитер, Марс и Минерва не существуют? А как же Венера? Ведь каждый в юности ощущал на себе силу Венеры».

«Я никогда не говорил, что эти существа не существуют, — сказал Джастин. — Но почему вы называете их богами и считаете, что им стоит поклоняться? Их поведение мелочно, эгоистично, подло и отвратительно — вряд ли можно ожидать чего-то подобного от высшей и святейшей силы во вселенной».

«Ты издеваешься над богами?»

«Какой бог мог превратиться в лебедя и овладеть бедной, ничего не подозревающей женщиной, предав собственную жену, да ещё и не в первый, а в сотый раз? А Юпитер поступил так с Ледой, совершив не только изнасилование и прелюбодеяние, но и скотоложество!»