1

Что это? Я достиг своего конца? Мой путь оказался короче, чем я думал…

Я уже покинул тело или все еще привязан к нему? Я ничего не чувствую, однако продолжаю мыслить. Я слышу свой голос, но иначе. Словно ощущаю всем телом, которого у меня нет, легкое дуновение ветра. И это приятно. Я хочу открыть глаза, но как мне это сделать, если у меня их нет? Вокруг меня тьма. Может, мои глаза открыты, но я ничего не вижу, потому что ничего нет?..

Я способен думать, а значит, у моего мозга осталось не так много времени. В моих силах увидеть последний сон – мое райское место, – прежде чем мозг умрет вслед за телом.

Я всегда любил море – спокойное, с небольшими волнами. М-м-м, так приятно ощущать его своими ногами! Приятно сидеть на песке, теплом от дневного солнца, и смотреть на всю картину в целом, не разбивая ее на детали…

Прекрасно, теперь я вижу. Пусть этот образ хрупок и ненадежен, он заставляет улыбаться. Я не чувствую лица, но знаю, что улыбаюсь.

Могу ли я слышать?.. Да-а, теперь я думаю, что слышу море и песок, шепчущий на ветру. Ветер я тоже слышу. И музыку – слабую, едва различимую.

Если таков рай, я готов в нем поселиться.

Плач?.. Я не ослышался? Я слышал женский плач?.. Кто-то плачет над моим телом?.. Я прошу, пусть это будет не Оливия! На ее хрупкие детские плечи взвалился слишком тяжелый груз.

Колокол?.. Церковный колокол?.. Меня хоронят? Слишком быстро!.. Или нет… Сколько я здесь? Мой мозг не смог бы так долго прожить.

Я что-то чувствую… Ожог. Мое бедро горит. Я чувствую ногу, огонь расползается по ней. Меня сжигают?.. Нет.

Мое тело обретает чувствительность. Жар захватывает его, подбираясь все выше. Я чувствую боль. Моя голова болит. Солнце слишком яркое, а песок слишком шумит. Я не могу убрать эту картину, но я могу зажмурить глаза.

Колокол.

Тупая боль в затылке сейчас разнесет мою голову. Мои легкие сдавлены. Мой язык присох к небу. Мои мышцы дрожат. Я вновь ощущаю свое тело, и это ужасно. Надо открыть глаза.

Колокол…

Август вздрогнул на кровати и открыл глаза. Тусклый свет лампады, висящей над ним, бил в глаза, отчего Август снова их закрыл. Он лежал, постепенно приходя в себя. Из его ноги торчал шприц – тот самый, который лежал в чемоданчике вместе с ампулами лекарства, которое спасло ему жизнь. Тело, вернув чувствительность, отзывалось болью. Август испытывал ужасные муки, пока его лекарство не добралось до нервной системы, успокаивая ее и притупляя боль.

Обездвиженный, он лежал в небольшой комнате в старой землянке и слышал шаги. Он был не один.

У окна дальней стены, завешенного старыми тряпками, напуганный неожиданным пробуждением Августа, замер пухлый мужчина. Его тело казалось разбухшим, словно он утопленник, только выловленный после недельного морского заточения. Все части его тела – плечи, руки, кисти, стопы – были крупными. Голова была особенно большой, отчего нелепо выглядело маленькое, совсем детское лицо. Глаза пробивались из-под складок век. Один глаз суетливо бегал по кровати, на которой тяжело дышал гость, второй навечно устремился вверх. Маленький рот скривился в подобии улыбки, оголяя редкие детские зубки на большой взрослой десне. От нетерпения и тревоги он теребил своими толстенькими пальчиками мочки своих ушей.

Сделав шаг в сторону Августа, он нелепо засмеялся, подобно клокочущему индюку.

– Мамичка, погляди, мы его вылечили! Твой Пити, как настоящий доктор, уколол его, и он ожил!

Пити говорил весело, как ребенок-проказник, хвастающийся сверстникам.

Он родился переношенным, причинив немалую боль своей матери. В один из дней, когда десятый месяц подходил к концу, она чихнула, и он просто вывалился, безобразный и скукоженный. Его мать благодарила бога за то, что это создание не убило ее во время родов. Ребенка она любила, даже слишком, и чрезмерно опекала его. Она никогда не оставляла мальчика наедине с самим собой. Но эта любовь была иной, не такой, в какой живут мать и дитя.

Имя Пити вряд ли было настоящим. Мальчик помнил, что так к нему обращались лет с пяти. Его имя служило призывом к действию в зависимости от ситуации и интонации матери. Если он был вне дома и слышал его, то стоило вернуться. Если пахло вареными потрохами и звучало имя, то настало время обеда. А если он улавливал злость в голосе, то следовало прекратить душить животное.

Любознательность и фонтан энергии были основополагающими материями мальчика. Если бы не кислородная недостаточность в утробе его матери, повлекшая за собой большие проблемы в развитии, то Пити однозначно со всем присущим ему рвением стал бы выдающейся личностью в мире медицины. Иначе как объяснить его сильный интерес к внутреннему содержанию всего зверья в округе? А какое восхищение вызвал доктор, который периодически посещал его и колол металлическими иглами, после которых он засыпал и просыпался переполненным жизненной силой! А в двадцать шесть лет, когда одна сторона тела перестала слушаться, Пити похоронил свою мечту на несколько лет, пока не открыл саквояж Августа Моргана. Это был знак.

Он подошел и погладил Августа по голове влажными ладошками.

– Не бойся, дружочек, все будет хорошо.

– Воды, – тихо прохрипел Август.

Воздух, который он вдохнул для того, чтобы произнести это слово, влетел и обжег сухие связки.

Пити не услышал его. Или сделал вид. Он отвернулся и отошел к столу, за которым сидела женщина. Она не шевелилась. Август видел ее смутно. На глазах была пелена, но сил убрать ее не было.

Землянка, в которой он оказался, переживала не лучшие годы. Из щелей в крыше бежала вода, стены покосились, дверь трещала под напором ветра, пол прогибался под каждым шагом тучного хозяина.

– Мамичка, пусть дружочек поживет у нас! После того, как Дутси пропал, мне совсем одиноко!

Пити подошел к кухонному шкафу и достал оттуда чугунок с чем-то, похожим на прокисшее молоко. Он наполнил тарелку, утопил в ней свой большой палец, понюхал содержимое и улыбнулся. Август не видел, что Пити делает, но надеялся на то, что он нальет ему воды. Но миска с тухлой похлебкой оказалась предназначена не ему.

– Мамичка, я покормлю Бутси. После того, как Дутси пропал, она то и дело скулит.

Пити скрылся за низенькой дверью в стене. Скулит… Август представил истощенную собаку и тут же понял, откуда в его мысли прокрался женский плач. Воспаленный мозг спутал его с собачьим скулежом.

Здоровяк с детским лицом ушел, и у Августа появился шанс сбежать из этого странного места. Преодолев боль в мышцах, он спустил ноги с кровати на пол. Следом он поднялся, отчего разболелся затылок и закружилась голова. Силы стремительно покидали его. Жажда никуда не делась. Боясь потерять время, Август маленькими шагами двинулся в сторону двери.

Пройдя немного, он вспомнил про женщину за столом, и по спине пробежал холодок. Она могла закричать или позвать своего сына. Август сделал шаг в ее сторону, сложив руки на груди, словно собирался обратиться к богу.

– Прошу вас, мисс, позвольте мне уйти, – надрывая сухие связки, прохрипел Август.

Она молчала. Август сделал еще шаг, но женщина не шевелилась. Подойдя ближе, так, чтобы можно было различить лицо, Август увидел, что женщина мертва. И судя по натянутой коже, похожей на воск, мертва давно. Увиденное поселило тревожные мысли по поводу ее сына.

Тело плохо реагировало на просьбы мозга. Картинка плыла. Голова кружилась. В воздухе замелькали огоньки. Август застыл на месте, стараясь понять, что с ним происходит, пока не заметил свою сумку, а рядом – жестяную коробочку с бутыльками своего лекарства и металлическими шприцами.

«Он вколол мне мое же лекарство», – подумал Август, и словно пузырь лопнул в голове. Она налилась свинцом, нос, губы и десна одолел дикий зуд. Окружающее потеряло объем, стало подобно наспех написанной начинающим художником картине. Август сделал шаг и не ощутил пола. К этому моменту он снова полностью потерял чувствительность. Ему казалось, что его сущность парит, не обремененная земными оковами. Так на него действовала его собственная настойка.

Несмотря на странные ощущения, Август затею не бросил. Не до конца понимая, идут ли ноги, он пошел к стене, где, как ему казалось, была дверь.

В какой-то момент сквозь затуманенное сознание он почувствовал капли прохладного дождя на своей макушке. Август закрыл глаза, поднял голову и открыл рот. Ему было плевать, что дождевая вода может быть грязной. Его волновала только жажда, которую он старался сбить небольшими порциями пойманных капель.

Август открыл глаза. Над ним горели тысячи звезд, переливаясь разными цветами. Видение завораживало и манило. Звезды казались настолько близкими, что, вытянув руку, можно было коснуться одной из них. Но именно в тот момент, когда Август поднял правую руку, он начал падать на спину. А над ним продолжали сиять звезды, неспешно меняясь между собой местами. Их было бесконечное количество, и они обладали собственной гравитацией, которая, как казалось Августу, поднимает его над землей и затягивает в сверкающую пустоту.

Он взлетел и опустился на облако. Такими были его ощущения. Август не понимал, что его тело с довольным и залитым слюной лицом было поднято с пола и возвращено на кровать.

Окружающее исчезло. Все, что было перед его невесомым духом – это бесконечность. Август наслаждался моментом, пока его правую ногу не охватил жар от очередного укола. Раскаленная лекарством кровь болью вернула чувствительность телу, заставив мышцы окаменеть.

Красота мироздания исчезла, вернув убогие декорации старого жилища. Сквозь полуоткрытые веки Август слабо различал маячащего вокруг хозяина дома. Он, словно добросовестная сиделка, порхал вокруг своего пациента.

Передозировка лекарства могла вызвать необратимые последствия для сосудов и тканей головного мозга. Именно поэтому ему не позволяли ставить опыты на людях. Однако, по злой иронии, подопытным стал он сам.

Эффект был приятным, расслабляющим, пока в тело не проникла вторая доза, которая все изменила. Сперва пришли звуки. Все скрипело и шептало. Даже собственное тело обрело шум, похожий на низкочастотный гул. Звуки заставляли воспаленный мозг находить им объяснение, рисуя в пространстве причудливые образы. Они не имели четких форм и постоянно менялись под воздействием звука.

А потом, незаметно для себя, Август провалился в глубокий сон. Настолько глубокий, что Пити испугался. Ему показалось, что его новый друг умер.

Бессознательный сон длился недолго. Тихий женский плач заставил вернуться утомленный разум. Тело оставалось обездвиженным. Ему потребовалось время, чтобы отойти от лекарства. Звуки исчезли, забрав с собой видения. Но Август слышал плач. И в глубине сознания он считал его реальным.

Всхлипнула девушка.

Этот звук долетел до него, стоило прислушаться и откинуть все прочие шумы. Плакали далеко, явно не в этой комнате. Но для уверенности Август решил осмотреться, хотя двигать он мог лишь глазами.

У двери он заметил невысокую фигуру. Он точно был уверен, что не видел ее раньше. Теперь же она медленно шла в его сторону. Это была девочка, похожая на Оливию. Возможно, такой ее видел только он. Ее покрывала темная полупрозрачная ряса, скрывающая под собой обнаженное тело. С каждым шагом ее лицо менялось, теряя детские очертания. Чем ближе она подходила, тем больше походила на высохшую старуху с обвисшей кожей. Она двигалась бесшумно.

Комнату заполнила тьма. Все, что осталось – лишь тайная гостья с тонкой свечой в руках. Слабый огонек освещал ее лицо, которое постоянно меняло форму. Тени от свечи плясали на нем, придавая контурам особый контраст. Порой казалось, что у нее вовсе нет лица, есть лишь оголенный череп с недоброй ухмылкой. «Если это смерть, то пусть она сделает все быстро», – подумал Август. Она беззвучно шевелила губами. Как бы Август ни старался прислушаться или ни пытался попробовать прочитать по губам, у него ничего не выходило.

Из-под темной рясы показалась рука. Она выглянула в самом низу, где у девочки – а сейчас ее лицо было именно девичьим – должны быть стопы. Но была там только рука, по-змеиному ползущая к кровати. Она обвила одну ножку и стала подниматься по ней. Старуха-девочка в темной рясе продолжала беззвучно шевелить губами, все сильнее кривя их и демонстрируя гнилые зубы.

Рука скользнула к шее Августа, лишь на мгновение застыв на плече, а затем сомкнула острые пальцы, перекрывая доступ к воздуху. Август Морган услышал собственное сдавленное дыхание. С трудом и хриплым свистом остатки воздуха выходили из легких. Хотелось убрать руку от шеи, но его тело отказывалось хоть как-то реагировать.

Сознание затухало. Тьма победила, и Август отключился.

2

Когда Август открыл глаза, он находился все в том же проклятом месте. Никого вокруг него не было, за исключением мертвой женщины в дальнем углу комнаты за столом. Его похититель исчез, оставив в его правой ноге торчать металлический шприц. Нога в том месте распухла, образовался большой комок клеток и лимфы. Если как можно скорее не обработать это место, то в скором будущем можно лишиться ноги.

Август это понимал, но еще отчетливее он понимал, что пока его новый дружочек отсутствует – вероятно, забавляется с девушкой, чьи всхлипы он слышал, – нужно во что бы то ни стало выбратся отсюда.

– Верно мыслите, мистер Морган. Вот только сперва вам стоит проснуться.

У стены стоял незнакомец. Его лицо скрывал высокий ворот бордового плаща. Август приложил немало усилий, чтобы разглядеть его, но видел лишь смутные очертания.

– Вы кто?

– Разве это имеет значение, пока вы спите?

У Августа появилась уверенность, что они виделись.

– Вместо того, чтобы тратить последние силы на ненужные детали, постарайтесь сосредоточиться на том, чтобы не умереть во сне.

– Разве я сплю?

– Вы спите очень давно.

Незнакомец протянул руку, выставив указательный и средний пальцы наподобие револьвера, и дернул кистью, словно выстрелил. Август его вспомнил. Он ожидал очередную вспышку оглушительной головной боли, от которой проснется, но ничего не произошло.

– К сожалению, я бессилен, – развел руками мужчина. – Ваше лекарство разрушает мозг, не дает ему управлять телом. Ваше сознание теряется в сотнях выдуманных реальностей, наслоенных одна на другую. Боюсь, долго вы не выдержите.

Август огляделся.

– Моя связь с реальностью… Я все еще в комнате.

– Всего лишь небольшая защита от полного сумасшествия.

Мужчина щелкнул пальцами, и стены дома упали, словно их держала только крыша, которая исчезла в тот же момент. Тому, что окружило Августа, вряд ли можно найти объяснение. Сотни людей бежали к нему с открытыми ртами, над ними, переливаясь светом ночного звездного неба, шумело море. Пространство гнулось и менялось, выпуская из трещин линии света, которые плыли по воздуху, подобно змеям. Где-то позади треснула земля, из нее показались огромные руки, хватающие и разрывающие людей.

Это то, что Август увидел за секунду, после чего потерял сознание.

Пламя тонким острием вошло в руку. Август не знал, что в тот момент, когда ему явился мужчина, его тело охватил приступ дрожи, который сильно напугал Пити. Тот сперва принялся гладить своего пациента, приговаривая: «Тише-тише, дружочек, Пити тебя не бросит». Следом, когда Август после тяжелого вздоха вдруг замолчал и перестал дышать, Пити решил, что самое время для очередного лечебного укола.

Кто-то тихо стонал за стенкой. Пити не замечал этого, как не замечал и того, что его мать уже давно мертва. Она умерла от остановки сердца в тот момент, когда в чулане дома нашла связанную голую девушку. Она хотела ей помочь, но свалилась прямо перед ней, выпучив на нее стеклянные безжизненные глаза.

Ее сын верил, что при должном уходе мать обязательно поправится, и даже когда она стала смердеть, не избавился от тела. Он даже попытался сделать ей укол, который так хорошо действовал на его дружочка, но ничего не вышло.

Пити сидел на стуле у кровати и наблюдал за Августом. После того, как он его «подлечил», дыхание вернулось. Август бредил, с трудом выговаривая не связанные между собой слова. В его голове все звучало гораздо лучше. Он просил лишь об одном – чтобы его отпустили и больше не кололи лекарство.

Спустя время к нему пришло осознание того, что его коллеги, запретившие ставить опыты на живых людях, были правы. Этим лечить нельзя. Раствор, попадая в вену, моментально огнем охватывал все тело, лишая любой способности двигаться. Стоило ему дойти до головного мозга, как границы реальности размывались.

Сложно понять, сколько времени Август находился в плену. Иногда ему удавалось прийти в себя, но этих моментов не хватало, чтобы хотя бы примерно сосчитать часы. За последнее время он увидел достаточно, чтобы сойти с ума, но каждый укол возвращал его в отправную точку.

В прошлый раз, вчера (по крайней мере, Августу так показалось), его тело принялось врастать в кровать, пуская длинные безобразные щупальца, как у осьминога. Он лежал, обремененный собственным телом, пока в горле не появился ком. Причиной этого стал росток, который упорно пробивался наружу. Стоило открыть рот, как стебель вытянулся и расцвел, превратившись в прекрасный нарцисс. А сегодня после очередного укола кожа Августа стала сползать, словно расплавленный воск, оголяя атрофированные мышцы. Он спал и не спал, видел комнату и не видел ничего. Его сознание распадалось и собиралось вновь.

Каждый раз Август закрывал глаза в надежде на смерть и умирал, но потом с разрушительной болью возвращался к жизни. Каждый раз перед тем, как потерять сознание, он видел гостя, требующего от него пробуждения. Но Август не мог с этим справиться. Его собственное лекарство сковало его. Ужасы, творившиеся вокруг, не вызывали никаких эмоций. Женский плач за стеной стал привычным фоном. Слабость и зуд в теле были уже чем-то естественным.

– Мистер Морган, будет лучше, если вы проснетесь!

– Снова ты?

Август улыбнулся, но только в своих мыслях, его тело и губы оставались неподвижными.

– Без вас мне вам не помочь, мистер Морган.

– Без меня… Я не чувствую себя… Возможно, меня уже нет. Возможно, я уже дух, который прикован к трупу молодого врача из Лондона. И мой удел – смотреть за собственным разрушением, пока не умрет мозг.

– Вы еще живы, просто спите.

– Сплю? – спросил Август с удивлением, как будто забыл смысл этого слова.

– Проснитесь!

Мужчина в бордовом плаще с высоким воротом поднял правую руку, сложив пальцы в подобие револьвера, и «выстрелил».

3

Август открыл глаза. Перед ним дремал Джонатан Гейл, сложив ногу на ногу. Вагон, в котором они сидели, качало из стороны в сторону. Отсутствие света создавало атмосферу для спокойного сна. Паровоз набирал скорость.

Август отложил книгу и встал, чтобы проверить, насколько тело послушно. Оно в точности выполняло все его движения. Джонатан посмотрел на него в недоумении.

– Доктор Морган, простите, я задремал. Почему вы встали?

– Решил немного размять ноги, мистер Гейл… И лучше, если вы не будете называть меня доктором.

– Почему же? После того, что вы сделали, будет странно приуменьшить ваши заслуги!

– После того, что я сделал?.. – переспросил Август.

– Именно!

– А что я сделал?

Джонатан с удивлением посмотрел на своего спутника.

– С вами все в порядке?

Август на мгновение задумался.

– Мы едем в Литтл Оушен?

– Мы едем в Дарем, а оттуда в Лондон, – осторожно ответил дворецкий.

– Я поборол болезнь?

– И мы благодарны вам за это.

Август сел на место, приложив ладонь к губам. Последнее, что он мог вспомнить – это бар, в котором он встретил странного старика. Были еще воспоминания, но слишком смутные, исчезающие с каждой секундой, как неприятный сон.

– Мистер Гейл, прошу меня простить. Последние дни выдались тяжелыми, моя память играет со мной злую шутку.

– Понимаю, вам пришлось тяжело.

Август закрыл глаза и откинул голову, пытаясь вспомнить, что с ним происходило. Это давалось с болью и трудом. Такое могло случиться из-за череды бессонных ночей или в результате сильных ударов по голове.

Путь домой обнадеживал, пусть и выглядело все это странно. Стоило расслабиться и побороть нарастающую головную боль. Мысленно Август постарался перенести себя в свое место, но не смог. Пляж в его фантазиях опустел. От усилий голова разболелась сильнее, еще и сладкий запах, появившийся в воздухе, усугублял положение.

Букет нарциссов лежал на дорожной сумке Августа. Он не заметил его в первый раз, когда открыл глаза.

– Цветы? Откуда они? – спросил Август.

Джонатан посмотрел на цветы.

– Ваша память заставляет меня переживать… Вам вручила их Саманта в память о чудном месте под названием Литтл Оушен.

Дворецкий закончил предложение с улыбкой.

– Саманта?!

Поезд сбавил ход. Они приближались к промежуточной станции.

Дверь в купе открылась, впуская из темного пространства проводника поезда. Он был так высок, что ему пришлось согнуться пополам, чтобы попасть внутрь. Доктор доставал ему лишь до пояса. Проводник не был большим, просто неестественно вытянутым, с длинными худыми конечностями, обтянутыми старой формой. Август посмотрел на него с удивлением, не почувствовав опасности. Проводник вошел, оставшись в согнутом положении, так что ему пришлось собой закрыть весь потолок и нависнуть над пассажирами. Сперва он повернулся к дворецкому и тихим басом обратился к нему:

– Вы звали?

– Да, милейший. Мы бы желали выпить чаю.

Проводник повернулся к Августу и приблизил к нему лицо, которое скрывали тени.

– Что-то еще?

Августу пришлось вжаться в кресло, чтобы не вдыхать отвратительный запах изо рта. Пахло стухшим мясом. От такого у всякого пропадет аппетит, и даже чай вряд ли будет к месту.

Состав приближался к станции. Фонарный свет проникал в каждый вагон, поочередно освещая пустующие купе. Один из лучей добрался и до купе, в котором находился Август, и пробежался по лицу проводника, на мгновение превратив его в подобие фонаря из тыквы: часть света провалилась в дырки на лице – следы жизнедеятельности личинок – и осветила череп изнутри. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Август увидел истинное лицо проводника – лицо трупа, почившего годы назад. Джонатан тоже изменился. Попав в диск света, он оказался скелетом, на котором небрежно висела старая одежда дворецкого. Когда свет ушел, вернулись привычные образы.

«Снова сон», – осознал Август, и все прекратилось. Нет, вагон, в котором он ехал, по-прежнему существовал, как и его спутники – темная сущность, сбросившая личину дворецкого, и огроменный проводник, закрывающий своим телом большую часть купе. Остались и цветы, источающие ядовитый мертвецкий запах. Пропал лишь вид за окном. Не было фонарей, дарящих спасительный свет, исчезли рельсы со шпалами, по которым колеса состава отбивали мирный стук. Вагон завис в пустоте.

До слуха Августа долетел женский плач. Август нерешительно встал и постарался выйти из купе, чтобы не потревожить своих компаньонов. Проводник спокойно проводил Августа взглядом. Темнота вновь накинула на них привычный человеческий образ.

Выйдя в коридор, Август посмотрел туда, откуда, по его мнению, исходил плач. Где-то в дальнем углу противоположной стороны вагона, обрамленная легким светом, плакала Оливия. Она свернулась калачиком и тихо звала Августа. Пространство искажало ее голос, раскладывая его на десятки звуковых волн, совершенно несинхронно долетающих до его ушей. Август сделал шаг в ее сторону.

Длинная рука проводника схватила его за локоть.

– Вам не стоит идти к ней, – сказал он.

– Мне нужно ей помочь, – неуверенно ответил Август.

– Помогите! – закричала Оливия.

Август дернулся к ней, но вторая рука проводника сковала его ноги. Девочка постепенно отдалялась, превращаясь в маленькую точку света.

– Оливия… – произнес Август.

Руки проводника оплели его тело. Все слабые попытки освободиться провалились. На другом конце вагона в помощи нуждалась маленькая девочка. Пусть она и была сном, что-то внутри не давало покоя. Проводник навис над Августом, подобно руке кукловода, обвив его своими конечностями, и постепенно стал отдаляться в темноту, за которой уже не существовало стены вагона. Там была лишь тьма, и туда медленно затягивало Августа. Последняя попытка броситься на крик девочки заставила тиски сжаться на его теле так, что затрещали кости и свело дыхание. Август понимал, что это конец.

– Поверь, Август, тебе это не нужно, – сказала ему его собственная, похожая на бесформенную кляксу тень. – Твоих сил недостаточно, у тебя нет и шанса.

– Но девочка может погибнуть, я обещал…

– Разве это важнее твоей жизни? Я забочусь о тебе!

Никогда еще сон так сильно не влиял на него. Наравне со страхом его поглощала безнадежность. Его тело больше ему не принадлежало, он оказался подопытным в руках психически нездорового человека, который явно не знал ничего про соблюдение дозировки. Его разум попал в ловушку странной болезни, взявшей Литтл Оушен в свои сети и доводящей жителей до самоубийства.

Самоубийство…

Сейчас эта мысль казалась не такой уж и плохой. Она выглядела как путь к свободе. Как спасательная шлюпка на тонущем корабле. Она обещала безмолвное, спокойное возвращение к родным. Он снова может оказаться на том берегу.

Но что, если берег будет пуст? Или кошмар никогда не закончится. Но он может привыкнуть, просто принять все.

Принять все.

Август Морган уже не выглядел молодым, подающим надежды доктором. Он походил на тряпичную куклу с совершенно пустым взглядом, которым на прощание одарил Оливию. Ее лицо оказалось непривычно близко и было точно таким, каким он увидел ее в первый раз. За исключением одного – ее взгляд больше не блуждал безвольно, а был устремлен прямо на него.

Август стыдливо отвел глаза. Он больше не мог ей помочь.

– Прости меня, – сказал Август прежде, чем исчез в пустоте.

4

Новый день временные жильцы домика Норы встретили в полном молчании. Тишина была лучшим дополнением к трауру. Каждый хранил его по-своему. Мисс Уолш перебирала детские вещи Норы, зрительно примеряя их на девочку, которой надо что-то надеть, когда она проснется. Джонатан Гейл, лишившись прямых обязанностей, взял на себя заботу о завтраке. Нора со всей эмпатией к ранению сержанта обрабатывала рваную рану на его руке. За последнюю ночь рана загноилась.

Все понимали, что граф погиб. По прибытии они несколько часов ждали, что Норман вернется, но когда за окном стало светать, беспокойное подозрение сменилось пугающей уверенностью. Больше всего терзала жалость к девочке, которая за столь короткое время осиротела полностью.

Негласно было решено, что ужасную новость ей сообщит Маргарет. Но когда та увидела глаза Оливии, не нашлась что сказать ребенку. Она неожиданно для себя ослабела, а ее связки атрофировались. Все, на что у нее хватило сил – это неискренне улыбнуться и пожелать доброго утра девочке. После этого Маргарет осеклась, потому что знала, что утро ожидает Оливию совсем другое.

– Папа не придет? – неожиданно для всех спросила Оливия.

От услышанного Джонатан замер с чайником в руке.

– Мне очень жаль, – ответила Маргарет, едва сдерживая слезы.

– Как вы думаете, я когда-нибудь увижу родителей?

– Конечно, моя золотая, они будут ждать и навещать тебя в твоих снах, пока память о них живет в твоем сердце.

– Как мистер Морган? Я видела его во сне.

– Он снова тебе приснился?

Разговоры о докторе давались мисс Уолш легче. Она была благодарна девочке за спокойную реакцию, хотя и понимала, что ее причина – настойка Августа.

– Он снова пытался мне помочь, но у него никак не получалось, что-то ему мешало. Потом он ушел, и я осталась одна в темном вагоне.

Мисс Уолш решила, что потрясений достаточно.

– Знаешь, деточка, мистер Морган, я думаю, уехал обратно к себе в Лондон.

– Уехал?

– Именно. Он даже оставил тебе записку, она у Джонатана. Правда, мистер Гейл?

– Записка… да… точно… она осталась в моей сумке, я после завтрака обязательно прочту ее вам.

Джонатан постарался поддержать мисс Уолш, как смог, и, чтобы окончательно сменить тему, бодрым голосом пригласил всех к столу на «расчудесный завтрак» из того, что было.

На удивление, завтрак прошел весело, каждый старался сквозь тревогу развеселить девочку. Нора вспоминала о детских шалостях. Сержант Льюис рассказал несколько забавных историй из армейского прошлого. Джонатан беседовал с девочкой на тему того, чему посвятить первое время в Лондоне. Общими усилиями им это удалось – девочка, которая несколько дней назад не могла сказать ни слова, сейчас заливисто смеялась, заряжая теплотой и надеждой всех присутствующих.

И удалось им это не без помощи Августа, который сам в ней остро нуждался.

Очередной болезненный укол попал точно в вену, оставив на стенке большой рубец. Игла вошла неаккуратно, резко, сильно. Ощущение новой порции огненного лекарства появилось не сразу, только когда густая кровь разнесла его по телу.

Август пришел в себя на мгновение, вынырнув из темноты. Все, что он увидел перед тем, как потерять сознание – безобразное и довольное лицо Пити. Лечение доставляло ему несказанное удовольствие. Его забавляло, как трясется Август после укола, как стонет в агонии кошмаров. Ему нравилось поднимать доктору веки и наблюдать за тем, как беспорядочно бегают и закатываются зрачки. Пити прикладывал ухо к груди и слушал, затаив дыхание, как нестабильно бьется сердце. Он хотел увидеть это сердце вживую, но боялся, что, разрезав грудь слишком рано, может не успеть насладиться моментом.

Пити посмотрел на остатки ампул с лекарством. Осталось четыре. Мысль о вскрытии не давала покоя, и Пити решил, что когда он использует последнюю дозу, возьмет нож и увидит, как бьется сердце живого человека.

Живым себя Август перестал считать давно. Он верил в то, что сейчас он если не в аду, то где-то на подходе к нему. Лекарство, которое должно было избавить от бессонницы, погрузило его в пучину отчаяния. Если бы он узнал о том, что ему собираются устроить вскрытие, то попросил бы это сделать раньше, чтобы уже закончить мучения.

За несколько секунд до полного отключения Август посмотрел туда, где в прошлый раз был мужчина в бордовом плаще. В той стороне была дверь, в которую входил Пити каждый раз, когда из-за стены доносился плач. Но сейчас была тишина.

Август собрался закрыть глаза, но увидел, что в руках, сложенных на груди, торчат несколько вялых цветов нарцисса. Видение ли это, было непонятно, но они пахли. Тот самый запах, который встретил Августа по прибытии в город. Запах, который пропитал комнату в особняке. Запах тайной комнаты за шкафом и скрюченной в предсмертной агонии Саманты. Сладкий запах гнилой мертвой плоти.

– Проснитесь, мистер Морган, – прозвучало в темноте.

Но было уже поздно. Август вдохнул аромат и отключился.

5

Лежа под мертвым телом, Эван ощущал себя абсолютно живым человеком. Удар в челюсть выбил не только зуб, но и сознание, отправив его в долгую спячку. Сколько точно прошло времени, понять было сложно. Вероятно, когда доберется до улицы, он сможет определить, который сейчас час, но, признаться, ему было все равно.

На удивление, его сейчас ничто не волновало. Он даже не мог решить, куда идти и что делать. Последние события едва отпечатались в памяти, оставив лишь небольшие намеки. Настолько незначительные, что в некоторые из них было сложно поверить. Таким фрагментом в памяти Эвана был выстрел сержанта. В качестве еще одного напоминания неподалеку лежало тело инспектора, голова которого больше походила на раскрытый бутон розы.

Сейчас Эван чувствовал себя гораздо лучше. Он и позабыл, насколько сознание может быть легким и чистым. Остатки лекарства, переданные ему дворецким, уже давно выветрились. «Все зло от него» – так думал Эван и отчасти был прав.

Он никак не мог вспомнить, убил ли он Финли и что произошло с Джо, но если эти двое выжили и при этом не поубивали друг друга, то точно скрылись с общаком. Стоило вернуться в их последнее убежище и постараться восстановить события, но сделать это требовалось аккуратно, не попадаясь на глаза Баро. Будет лучше, если он продолжит думать, что Эван мертв.

Пустота в голове появлялась каждый раз, когда Эван пытался вспомнить события после выстрела, и пустота эта обрывалась в тот момент, когда открывались глаза и взор падал на растерзанного Гарпа. Такой смерти он бы не пожелал никому.

Его оружие отобрали. Это понятно, кто оставит оружие трупу?

Была надежда, что крипту можно покинуть, не поднимаясь обратно в общий зал, где его явно заметят сотни глаз.

Он вспомнил эти глаза. Черные по кругу век, словно испачканные в саже, и пустые белки внутри с красной паутиной воспаленных сосудов. По телу пробежали мурашки.

Подвальное помещение было небольшим. Когда-то здесь решили хоронить определенных особ, сделавших для города что-то хорошее, но таковых не нашлось. Зато было достаточное количество тех, кто хотел откупиться за грехи, думая, что если после смерти его похоронят в крипте, то это гарантирует место в раю. По этой причине от затеи отказались, чтобы не совращать соблазном грешных людей.

Стены тоже не расширили. Из короткого туннеля с колонами и отверстиями в стене для захоронений вело два пути, один из которых лестницей уходил на первый этаж. Второй упирался в деревянную дверь, отсыревшую и разваливающуюся при легком касании. За ней был почти пустой винный погреб.

Эван разжился лишь двумя нетронутыми бутылками со стертой датой. На вкус вино оказалось неплохим, но слишком кислым и терпким. Особенно на пустой желудок. Сделав пару глотков, он остановился, испугавшись того, что уже не будет так трезво мыслить, как минутой ранее, и кошмары вернутся.

Потревоженная выпивкой челюсть стала ныть, а при попытке хоть немного пошевелиться жутко болела. Эван потер ее рукой, и в его голове мелькнуло воспоминание – мощный кулак, подобный кузнечному молоту, врезающийся в его лицо. Несмотря на то, что они были по разные стороны, Эван чувствовал жалость к этому громиле. Человек такой силы не заслуживает кормить крыс в подвале церкви.

Путь на свободу был один – через основной зал, – и требовал предельной аккуратности. Эван надеялся на то, что по какой-нибудь причине все покинули церковь и подарили ему уникальную возможность спастись, но в душе в это не верил.

Лестница предательски скрипела, выдавая каждый его шаг. Подойдя к двери, Эван замер, стараясь уловить звуки за ней, по которым можно представить, что там происходит. Ничего не слышно. Тогда он постарался беззвучно открыть дверь, но из-за того, что постройку перекосило, нижняя часть двери с металлической набивкой заскрипела по каменному полу, освежая протертый след.

Шум разлетелся по всей церкви, эхом отражаясь от колонн и высоких потолков. Эвану пришлось проскочить вперед и скрыться за стеной. Оттуда открывался вид на пустое кресло. Эван нырнул за него и выглянул.

Картина напоминала похоронную процессию. Люди стояли у своих мест и наблюдали за Баро, который, отстукивая тростью, медленно прогуливался между ними. Никто не посмотрел в сторону металлической двери. Все наблюдали за одним человеком и ждали его слова.

Словно далекий раскат грома, гулким басом прокатился голос Баро. Он призвал всех к вниманию, и когда, окинув людей взглядом, убедился в том, что все готовы его слушать, продолжил:

– Добрые жители этого славного города! Пришло время вам вернуться в ваши дома! Но не для того, чтобы осесть в них и вновь поддаться хвори, а для того, чтобы вернуться сюда с припасами и вещами. Грядет буря, такая, которой не знали эти края. Здесь мы укроемся, обезопасим себя и своих близких. Здесь мы, как и прежде, сможем спокойно спать. Помните, вы не обошли стороной мою просьбу, а я не откажу в вашей. Уходите сейчас и как можно скорее возвращайтесь. Те, кто решит сойти с нашего пути и двигаться в одиночку, не выживут. Этот мир болен, но исцеление его в наших руках и в нашем единстве.

После того, как Баро закончил свою речь, сделав акцент на последней фразе, он стукнул тростью по каменному полу. Люди слаженно двинулись к выходу. Это был шанс, пусть и рискованный.

Выбрав момент, когда Баро обратился с тихой просьбой к своему странному спутнику, Эван подбежал к одной из групп людей, которая шла к выходу. Заняв место впереди, чтобы они укрыли его со спины от лишних глаз, он подстроился под их ритм шага и, подобно им, стал раскачиваться из стороны в сторону. Ему казалось, что его затылок пылает в двух местах от пристального ядовитого взгляда Баро, но оборачиваться не собирался. Было понятно, что стоит встретиться с ним взглядом, и плану придет конец.

Несколько безмозглых мужчин решили выйти одновременно из дверного проема и создали небольшой затор. Движение остановилось. Люди стали собираться у двери в ожидании, когда эти двое разойдутся. Столпотворение привлекло внимание Баро, но он лишь грустно вздохнул и отправился в свою комнату. Пока Эван про себя молился всем богам, которых знал, чтобы Баро никак не среагировал на затор, мужчины наконец-то разошлись, открыв дорогу другим.

Погода испортилась. Эван, хоть и не отличался точным прогнозированием, чувствовал приближение урагана. Жители города, не обращая внимания на сильныепорывы ветра и льющий дождь, вяло брели в сторону своих домов. Расходясь, они мило прощались друг с другом, желая хорошего вечера. Посчитав, что он бредит, Эван несколько раз ударил себя по щекам. Картинка осталась прежней, а значит, он единственный в этом городе, у кого с головой все в порядке.

Эван направился к убежищу. Он верил, что кто-нибудь из банды уцелел, и надеялся встретить его там.

Чутье не подвело. Один из двух выживших, Джо или Финли, побывал здесь и забрал все самое мелкое и дорогое. Среди награбленного были драгоценные камни, часы, монеты, картины, вазы, сундуки, но грабитель взял только то, с чем мог легко уйти. Вероятнее всего, это был Финли. Такая мысль промелькнула в голове Эвана потому, что Джо выглядел куда более порядочным компаньоном.

При мысли о Финли внутри взорвался очередной снаряд из недалеко прошлого – фрагмент воспоминания, в котором Эван сидит на Финли сверху и молотит его своими кулаками.

– Вероятно, он выжил, – сказал Эван и с недоверием посмотрел на свои сбитые кулаки.

Финли заметил Капитана на подходе к убежищу. Он не стал мудрить, а занял соседний дом, куда перенес наиболее ценные, на его взгляд, вещи. Его прошлое моряка подсказывало ему, что близится шторм, поэтому лучшим укрытием будет второй этаж дома с устойчивыми стенами. Там он и сидел у окна, попивая через покрытые кровавой коркой губы ром.

Он хотел было схватить карабин и выстрелить – тем более что момент был удачный, капитан застыл на несколько секунд у входа, – но побоялся, что промажет – видеть он мог только одним глазом, второй исчез под багровыми складками отекшей кожи. А если он промажет, то выдаст и себя, и свое укрытие.

Финли опустил карабин и неаккуратно отхлебнул немного из бутылки. Алкоголь обжег ранки на лице. Губы вяло шевелились.

– Тыщ у менщя еще ответищь, щученыщ…

Прошло два дня с тех пор как Капитан его чуть не убил, и все эти два дня Финли молился дьяволу, чтобы тот дал возможность поквитаться. Следовало все обдумать, сделать все тихо, чтобы наверняка.

Он сделал еще пару глотков и закрыл глаз. В его голове рисовались фрагменты картины, как он расправляется со своими врагами. Как он насмерть забивает кулаками Капитана, а потом обоссывает его тело. Как он по кусочку срезает кожу с индуса, пока тот не помирает от потери крови. И как он, распираемый собственной значимостью и смелостью, выпускает весь барабан своего старенького «Ремингтона» в голову Гарпа. Эти фантазии заставляли его радоваться, как ребенка…

Сидя на кухне, вооружившись револьвером и карабином, Эван почувствовал сильное недомогание, вызванное переутомлением и голодом. Тело, работавшее на адреналине, начало слабеть. Задрожали руки, ноги стали ватными. Нужно поесть, иначе спасительный побег может закончиться глупой смертью от голода.

Еще что-то не давало Эвану покоя. Он вдруг почувствовал, что за ним следят. Такое в его жизни уже бывало, и это ощущение ни с чем не спутаешь. Чтобы хоть немного успокоить параноидальные мысли, пришлось забаррикадировать дверь в столовую, где Эван планировал сразу после ужина немного вздремнуть.

Сон пришел быстро, на этот раз без кошмаров. Он лишь видел образ доктора, который выпал из лодки при неудачной волне. Однако сейчас волн не было, море было спокойным и кристально прозрачным. Эван наблюдал из лодки, в которой остался один, как безмятежно уходит на дно Август Морган. В этом была притягательная магия.

Возможно, он бы испугался или как минимум удивился, узнав, что в этот момент в своем сне Август видит сквозь толщу воды его, сидящего в лодке и наблюдающего за тем, как тот погружается все глубже.

Август не мог вспомнить имя человека, которого он видел. Он смутно помнил его и как будто бы знал, но напрягать свою и без того утомленную память не хотел.

Морская вода сдавливала тело и не давала нормально дышать. Август покорно опустился на самое дно и растянулся на песке. Морские водоросли обвили его тело, вода проникала в легкие. Теперь точно конец.

Вне сна Август чувствовал, что его кровеносная система на пределе, и еще одна доза просто разорвет сосуды. Его ждала ужасная смерть. Вероятно, поэтому он, немного чувствуя свое тело, угадал момент приближения Пити с очередной иглой. Август ничего не слышал, но предполагал, что тот примеряется и ищет новое место, а значит, осталось совсем немного. Стоило попросить прощения у девочки – чувство вины камнем лежало на сердце. Но Август считал, что сделал все, что мог.

Затупившийся конец иглы вошел, миновав вены, в мышцу предплечья. До слуха долетел звук – поршень шприца заскрипел по металлическому цилиндру. Август приготовился к обжигающей вспышке внутри себя, но зря. Из шприца в его тело попала прохладная вода. В месте укола вздулась шишка, никакого огня не последовало.

Укол не вырвал его из сна, не вернул к призрачному сознанию, в котором он видел реальный мир сквозь сонную пелену. Он остался лежать на морскомдне в потрясающем обезболивающем безмолвии, превращаясь в огромный морской коралл. Он не заметил, как его воспаленный мозг впервые за долгое время наконец успокоился и позволил немного отдохнуть.

Август заснул.

6

Ману смотрел на тело Нормана Брукса.

Люди, посланные Баро, справились быстро и молча, оставив после себя два трупа – другие жители дома сбежали. Когда они закончили, Ману произнес фразу, которую ему передал Баро, и люди так же безмолвно ушли. Теперь в них не было толку. Девочка сбежала, и, что хуже, даже голос его не предупредил.

В последнее время он смолк, оставив Ману самостоятельно принимать решения. Случилось это после видений из картины на чердаке. Ману впервые ощутил страх за последствия своих действий. Но страх этот был мимолетным. Ману все еще верил в то, что поступает правильно. Но что если голос все-таки потерял силы, открыв ему видения? Об этом Ману старался не думать.

Вариант был один – смириться с бегством девочки и решить, что делать дальше. Возвращаться к Баро он не собирался. Они объединились ради лишь одного дела. Баро достается девочка в обмен на пустой особняк и возможность получить семейные секреты. В распоряжении Ману оказался пустующий дом и достаточно свободного времени. Стоило еще раз внимательно изучить все комнаты – голос мог проснуться, найди он какие-либо зацепки. Но сначала стоило избавить дом от тел.

Близилась ночь. Ману закутал тела в белые простыни и стащил их в винный погреб. Нормана он положил рядом с Самантой. Малыша, Бурого и Джо – в соседнем зале. Тела убитых горожан лежали кучей в зале с низким потолком среди пустых ящиков и бочек. После того, как он закончит с домом, он спалит его, и тогда все убитые обратятся в прах, и их души найдут покой. Ману сложил ладони у лба, тихо прошептал молитву и удалился.

Он примерно определил центр дома. Центром оказалась комната, куда можно было попасть из коридора с главной дверью и главной лестницей, ведущей на второй этаж. В этом месте он лег на пол и закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на внутреннем голосе, который все еще молчал.

7

Пити стоял у небольшой плиты и варил похлебку, планируя поужинать и накормить свою подружку, когда Август очнулся.

Пробуждение было иным, не таким болезненным, как в прочие разы. Главное – перед глазами не было пелены. Он впервые увидел комнату. Пусть света было мало, но все-таки он понимал, что было вокруг. Стало понятно, что лежал он не на кровати, а на нескольких тюках сена, покрытых шкурами животных с отвратительным запахом и серой простыней, которая когда-то, возможно, была белой.

Интерьер был убог. Заколоченное досками окно с накинутой тканью и покосившийся стол с мертвой старухой за ним. Старый кухонный шкаф с маленькой почерневшей от сажи плитой и, собственно, сама кровать из сена. В комнате было две двери. Одна вела, как подумал Август, на свободу, вторая – в комнату, откуда доносился женский плач.

Как только Август попытался встать, спину прострелила сильная боль. Пити это заметил и отбросил чугунок, из которого на всю комнату шел аромат тухлятины. Он двинулся к Августу.

Пити помогал ему, пусть по-своему, и отпускать не хотел. Поэтому он взял очередную ампулу и наполнил шприц. От многочисленных уколов игла погнулась, превратившись в подобие рыболовного крючка. Несмотря на мольбы своего пациента, он сделал укол в ногу, разодрав кожу чередой неловких попыток, после чего, не дожидаясь реакции Августа, вернулся к готовке.

Получив очередной укол, Август закрыл глаза. Но, как и в прошлый раз, лекарство не обожгло его вены, а лишь надулось пузырьком под кожей. Место укола разболелось, но никаких осложнений не последовало.

Август лежал с закрытыми глазами в ожидании подходящего момента. Он не знал, как отреагирует его тело на попытку бегства. Но попытаться однозначно стоило.

Закончив готовку, Пити разлил содержимое кастрюли по двум мискам. Одну из них он взял в руки и скрылся за дверью. Другого шанса могло не быть. Август напряг все свои мышцы и попытался встать. Не вышло. Ноги и руки дрожали, он походил на новорожденного олененка, который только учится ходить.

Что-то лопнуло в бедре. Возможно, шарик с жидкостью под кожей, но за этим последовала сильная боль.

Встав на обе ноги, Август все еще держался за кровать. Голова кружилась. Август сделал шаг, тело шатало из стороны в сторону. Еще пара шагов, уже лучше! Ноги вспомнили свое назначение, однако мозг посылал сигналы, что вот-вот отключится – ему это приключение было не по зубам. До двери оставалось совсем немного. Август старался считать про себя, чтобы оставаться в сознании. Пришлось вонзить отросшие за эти дни ногти в ладони, чтобы боль напомнила ему, что он живой.

У двери он схватился за брусок, которым Пити перекрыл дверь от нежелательных гостей. Петли, на которых он висел, заскрипели, но удержали ослабевшего беглеца. Оставался последний рывок – вытащить брусок, тогда можно бежать что есть сил.

Август постарался поднять брусок, но остановился, когда услышал за спиной голос:

– Что же ты, дружочек? Ты еще нездоров! Приляг, я поставлю еще укольчик.

Август развернулся и прислонился спиной к двери. Он посмотрел на свиноподобного мужика перед собой, изо рта которого вылетал противный, совсем не подходящий ему голос избалованного ребенка. Августа охватило чувство безнадежности, и он, выдохнув ругательство, запрокинул голову.

В ту же секунду внутри него произошел взрыв. Взрыв горестных эмоций, взрыв отчаяния. Он не понимал, почему именно он, за что? Когда он так согрешил, что расплачивается до сих пор? Он хотел лишь помочь! Сильная обида вперемешку с остатками его собственного лекарства создали взрывную смесь, которая на выходе обратилась в адскую ярость и необузданную злость. Тело сотрясала лихорадка, разжигая мышцы. Август посмотрел на Пити. Теперь перед ним был не тучный переросток, а воплощение всего того, что с ним случилось за последние дни. Август закричал и бросился на него.

Не ожидая такого поворота, Пити отступил, приговаривая:

– Ты чего, дружочек? Ты что? Мы же друзья! Мамичка, спаси меня!

Слово «друзья» стало маслом, распалившим страшный пожар внутри Августа. Он набросился на Пити с кулаками. Удары летели по всему телу, толстяк не успевал закрываться от них. Как только Пити понял, что толстый слой жира, накопленный годами, не пропускает слабенькие удары хиленьких ручек, он пошел в наступление. Сперва он ударил Августа ладошкой, отчего тот отлетел. Затем Пити схватил его за шею двумя руками и принялся душить. Он наделся, что у него будет еще несколько минут после того, как душа покинет тельце, чтобы увидеть, как бьется сердце.

Август не чувствовал страха, он даже не понимал, что задыхается. В его ярости было достаточно кислорода, чтобы не сбавлять натиск. Молотя одной рукой, второй он искал что-нибудь тяжелое или острое. Под руку попал нож, которым Пити нарезал требуху для своей похлебки.

Первый удар всем лезвием вплоть до рукояти вошел в брюхо, за ним последовал еще один тудаже. От неожиданности Пити выпустил Августа и сделал шаг назад, глядя на свой живот. Из дырок в пузе бежала кровь, заливая пол. Этого оказалось достаточно для того, чтобы через пару минут Пити упал на колени, одарив своего убийцу недоумевающим взглядом, но недостаточно для того, чтобы Август почувствовал справедливость. Он налетел и принялся яростно наносить удары во все места, куда дотягивалась рука с ножом. На бедре появилось несколько сильных ран, еще одна открылась на шее. Один раз нож угодил прямиком в неразвитый глаз и оставил на его месте зияющую дыру.

Август продолжал наносить удары, даже когда Пити свалился и помер. Ему казалось, что этого недостаточно, все еще недостаточно, он недостаточно мучился, не так, как он! Он должен был молить о пощаде, кричать и стонать, а не просто сдохнуть!

Спустя несколько минут Август выдохся. Ярость покинула его тело, оставив лишь пустоту.

За пустотой последовал дикий голод. Август не мог вспомнить, когда в последний раз что-то ел. Пока еще оставались силы держаться на ногах, он подошел к миске с похлебкой и стал есть из нее руками. Еще несколько дней назад от подобной еды его бы вырвало, однако сейчас в этой миске было спасение.

Закончив с едой, Август подошел к телу Пити. Он собирался сказать что-нибудь остроумное, но остатки сил покинули его тело, и Август упал без сознания.

8

Острая боль в желудке разбудила Августа. Хотя сном это назвать сложно. Просто ноги подкосились, и тело упало на левую руку, придавив ее собой. Она лишилась чувствительности и как будто стала принадлежать совершенно другому человеку. Внутренне Август был готов к тому, что руку уже не спасти, однако сначала ее пронзили иглы, а затем охватил жар. Август вяло пошевелил пальцами.

Рядом в луже собственной крови лежал Пити. Единственный глаз смотрел на Августа. Лицо исказила улыбка.

– Ты понимаешь, что натворил? – спросил Пити.

Август испуганно посмотрел на него. Тот лежал в той же позе, в которой скончался от многочисленных ранений.

– Да, дружочек, ты убил меня, – продолжил Пити. – Как убил мою матушку!

Август не видел, чтобы губы шевелились. Все еще сомневаясь, жив он или мертв, Август решил отползти от него подальше. «Снова сон», – подумал Август.

– Нет, дружочек, ты не спишь, ты правда меня убил!

– Как ты мог так поступить? – раздался голос старухи из-за стола.

Август посмотрел на нее. В ее смерти он не сомневался.

– Мамичка! – закричал Пити.

«Если это не сон, – подумал Август, – то должно быть что-то, что может убедить в этом».

За дверью сидела девушка или женщина, чей плач он слышал. В ее силах было уверить его в реальности происходящего. Как? Он пока не понимал.

Под плач старухи и обвинения ее сыночка Август встал на ноги. Удалось ему это не сразу, как не удалось избежать падений. Он хромал на левую ногу – вероятно, ее поразила гангрена. Точный диагноз он может установить позже, сняв брюки и детально изучив места уколов. Сейчас не до этого. Связь с реальностью подверглась мощной атаке со стороны двух говорящих трупов. Чтобы Августу окончательно не съехать с катушек – а он полагал, что давно тронулся умом, – требовалась чья-нибудь поддержка.

За дверью оказалась маленькая пустая комната, больше похожая на кладовку, с люком, ведущим вниз. Спуститься следовало по ненадежной лестнице. Август аккуратно, игнорируя боль в конечностях, особенно в левой ноге, спустился в погреб. Он попал в темное прохладное место. Не решаясь сделать шаг – вдруг он наступит на человека, запертого здесь? – Август неуверенно спросил:

– Мисс, я слышал ваш плач, вы здесь?

За вопросом последовала тишина. Тогда Август повторил свой вопрос громче.

– Кто вы? – тихо отозвалась девушка.

В том, что это была девушка, Август не сомневался.

– Мое имя – Август Морган, я врач из Лондона, – ответил Август.

Он подумал, что, знай девушка, что он врач, она доверится ему гораздо быстрее.

– Из Лондона? – переспросила девушка. – Как вы оказались в столь ужасном месте?

– Это долгая история. Позвольте мне помочь вам, а потом я обязательно ее расскажу.

– Меня связали…

Когда глаза привыкли к темноте, Август увидел небольшую фигуру в углу. Ее руки были заведены за спину. Август подошел к ней. Он действовал аккуратно, однако узлы толстой веревки никак не хотели поддаваться его одеревеневшим пальцам. Хирургом ему уже никогда не стать. От этой мысли Август слабо улыбнулся – чувство юмора не до конца его покинуло.

– Я вынужден вас оставить ненадолго – мне нужен нож, чтобы разрезать веревки.

Путь наверх оказался проще, чем вниз. В комнате Август вновь услышал голоса Пити и его матушки. Старушка сетовала на то, что ее сыночка так бессовестно убили. А сыночек обвинял Августа во всех своих бедах и дразнил его, хрипло смеясь над неумелыми попытками спасти девушку.

– Ты решил взяться за нож, глупыш, – сказал Пити, когда Август поднял нож, которым недавно убил человека. Нож, на котором засохли кровь Пити и частицы его плоти.

На удивление, Август не чувствовал вины за свой поступок. Выпади ему снова шанс убить Пити, он сделал бы это не раздумывая. Несколько дней в этом городе притупили его совесть, загнав ее в самый дальний угол души.

– У тебя все равно ничего не выйдет, – услышал Август перед тем, как скрыться в дырке в полу.

Потребовалось немного времени, чтобы глаза снова привыкли к темноте.

– Я так рада, что вы вернулись!

– Подождите пару секунд, я вас освобожу, – ответил Август и перерезал веревки.

– Простите меня, он морил меня голодом, – сказала девушка и тихо заплакала. – Я не могу пошевелить ни руками, ни ногами, я буду обузой.

– Ничего, я подниму вас наверх. Там мы постараемся что-нибудь придумать. Только будьте готовы увидеть ужасную картину.

– Поверьте, я видела достаточно ужасных вещей.

Когда Август коснулся тела девушки, чтобы ее поднять, оказалось, что она обнажена и совсем замерзла, лежа на земляном полу. Самым сложным оказалось забраться с ней наверх. Девушке не хватало сил самостоятельно держаться за Августа, ее конечности вяло висели в его объятиях. Несмотря на то, что исхудавшая девушка была легкой, все же потребовалось немало усилий.

«Делал ли он ей уколы?» – возникла мысль в голове. Стоило внимательно изучить ее тело, но уже после того, как он чем-нибудь ее накормит. Сейчас ей нужно дать теплой еды, чтобы хоть немного согреть.

Трупы встретили его молчанием, но внутри Август чувствовал, что они за ним наблюдают. Чтобы девушка ничего не увидела, Август прижал ее к своей груди. Боже, она весит ничуть не больше ребенка! Он донес ее до кровати, на которой недавно лежал сам в слабом свете лампы.

Несколько тряпок с заколоченного окна отправились на лицо Пити, чтобы прикрыть его уродливую морду. Еще парочку Август накинул на лицо старухи. После этого на душе стало спокойнее. Хоть и казалось, что под старыми тряпками мертвецы улыбаются.

Тело девушки покрывали синяки и ссадины. Кровавые подтеки остались в местах, где была туго завязана веревка. От паха вниз по бедрам и вверх по животу растянулись лиловые густые синяки, похожие на громовой небосвод. Без объяснений понятно, через что пришлось пройти девушке. После осмотра Август накрыл ее старым пледом, который небрежным комом лежал в ногах.

– Как вас зовут? – спросил Август.

– София, – тихо ответила девушка, грустно смотря в одну точку.

– Так звали мою бабушку. Это со слов мамы, сам я не успел с ней познакомиться, – сказал Август и осекся – тема для разговора была выбрана неверно.

Приближался ураган. Ветер бил по хрупким стенам землянки и гудел, как старый тромбон. Август надеялся, что стены выдержат любое ненастье.

– Я постараюсь найти еду…

– Не надо, – перебила его София. – Позвольте мне немного отдохнуть. Вы обещали рассказать, как оказались в этом городе.

– Хорошо, но как только я закончу, дайте мне слово, что позволите вас накормить.

– Обещаю.

Август замолчал на минуту, чтобы решить, с чего начать свой рассказ.

– В Литтл Оушене живет маленькая девочка, которую одолела неизвестная до сих пор болезнь, – начал свою историю Август.

Он рассказал Софии все, что помнил: как прибыл в город, как познакомился с жильцами особняка, как впервые увидел Оливию и что испытал в ту ночь. София не смотрела на него, однако поддерживала беседу вопросами.

– Что случилось с отцом девочки?

– Этого я не знаю. К сожалению, мы разминулись, когда я решил познакомиться поближе с вашим городком.

– И как вам наш городок?

Август не ответил и продолжил рассказ, постепенно восстанавливая свою память. В его сознании всплывали события, о которых, как он он думал, позабыл навсегда. И самое удивительное то, что удалось вспомнить каждый сон, каким ужасным он ни был. София, услышав несколько ночных кошмаров Августа, на мгновение притихла, а потом произнесла:

– Вы удивительный и смелый человек, мистер Морган!

– Поверьте, вы меня плохо знаете.

София рассмеялась.

Рассказ вышел хаотичным, то и дело Август вспоминал новые истории, предшествующие тем, которые он рассказывал в данный момент, но все же абсолютно простым и понятным.

– Эта девочка – особенная, я надеюсь, у нее все будет хорошо.

– Вы правы, София, она особенная и очень сильная, раз смогла побороть свою хворь.

– Без вас у нее бы это не вышло. Обещайте, что не бросите ее.

– Обещаю, – сказал Август и отвел взгляд.

Финал истории вышел скомканным. Августа сбивали собственные мысли об Оливии, он делал паузы в тех местах, где нужды в них не было. А когда София окликала его, он не помнил, на каком месте остановился. Неожиданно пришло понимание того, что судьба девочки беспокоит его куда больше, чем он думал. Только случай распорядился иначе. Он оказался в положении, в котором не уверен, что даже его собственная жизнь в безопасности.

– Я тоже считаю, что всему виной цветы, – произнесла София, когда Август закончил.

– Мне понятно, что аромат цветов несет в себе яд, но я не понимаю, как такое возможно.

– Верю, что у вас все получится.

– Моих сил здесь недостаточно.

– Мистер Морган, порой, чтобы развеять тьму, достаточного маленького огонька свечи.

Фраза девушки вернула Августу образ матери. Она часто повторяла что-то подобное, особенно когда по привычке Август бросал дело, едва начав. «Твой результат – это то, что ты делаешь, мой милый. Сделаешь мало – получишь мало, сделаешь много – получишь много. Так устроена жизнь, Ави». Голос в голове был четким, словно звучал в этой комнате. Август думал о матери и о том, насколько уверенной она была. На ее плечах сидели, по ее словам, три оболтуса – Август с братом и их отец, от которого хлопот было не меньше. Но именно мама являлась стержнем семьи, и этим она всегда восхищала своих мальчишек.

– Мистер Морган…

– Я решил, София. Я покину этот город и возьму вас с собой.

Пити тихо рассмеялся. Август хотел было обернуться в его сторону, но остановился, боясь напугать своим сумасшествием Софию.

– Не обращайте на него внимание, мистер Морган.

Не обращайте на него внимание… Фраза сильно расстроила Августа. Это был сон, иных объяснений он не находил.

– Нет, это не сон. Простите, я должна была вам сказать…

Пити смеялся во весь голос. Тряпка, брошенная на лицо, не заглушала его поросячий смех.

Август посмотрел на Софию еще раз. Холодное тело, пустой взгляд, неподвижность, синяки… нет, не синяки, а трупные пятна, которые он принял за гематомы.

– Простите, мистер Морган, я… – София запнулась, – вероятно, мертва.

Август, услышав подтверждение своей версии, отскочил от тела. Сердце забилось в груди, голова пошла кругом. Все это время он говорил с мертвой девушкой, совсем не замечая этого. Но, что самое страшное, он не спал и каким-то образом говорил с мертвецами.

– Простите, – тихо сказала София.

Она сказала еще что-то, но Пити заржал с такой силой, что заглушил ее голос. К нему подключилась его мать, которая принялась истерично рыдать, сетуя на гибель сыночка.

– Мистер Морган, – пробился голос Софии сквозь другие голоса, – прошу вас, не бросайте меня здесь! Вы все еще можете меня спасти!

– Как я могу это сделать? Вы же мертвы…

– Сожгите это место. Я верю в то, что огонь очистит его.

– Заткнись, Бутси! – заорал Пити. – Иначе нам придется тебя наказать!

– Сожгите это место, мистер Морган, вы хороший человек.

– Нет! – завизжал Пити.

Прямо над кроватью висела лампа со свечой. От Августа требовалось только опрокинуть ее. Все еще сомневаясь в реальности происходящего, Август подошел к свече и занес ладонь над маленьким огоньком. Если он спит, в чем он уверен, боль от ожога может заставить его проснуться. Но он не проснулся, а лишь обжег ладонь. Еще он заметил, что его тело настолько утомлено, что слабая боль легко теряется на общем фоне всех недомоганий. Это доказывало, что он все еще жив. Хотя жить ему осталось недолго.

Девушка не смотрела на Августа, но он чувствовал ее печальный взгляд. Она верила в него больше, чем он заслуживал, больше, чем он верил в себя сам. Однако остатки прошлого молодого и амбициозного Августа старались вернуть власть над телом, чтобы спастись. Именно эти остатки подсказывали ему, что стоит выполнить посмертную просьбу девушки и сжечь свиноподобного Пити со всей его берлогой.

Август послушался то ли девушку, то ли своего внутреннего голоса и опрокинул свечу. В тот же момент мертвецы замолчали, как и следовало поступить им с самого начала. Отсыревшее сено плохо горело, но хорошо дымило, из-за чего через несколько минут в помещении стало невозможно дышать.

Перед тем как уйти, Август простился с девушкой. Хоть больше она не говорила, он все же услышал ее благодарность в своей голове. А еще он вновь услышал: «Вы хороший человек». Но он слабо в это верил, особенно после безжалостного убийства.

Как только дверь распахнулась, порыв ветра залетел в комнату, поднял брошенные на лица трупов тряпки и принялся метаться по комнате, разбрасывая и переворачивая все, что в ней было. Последним пунктом стало отсыревшее сено, которое от обилия поступившего кислорода наконец разгорелось и моментально поглотило тело юной Софии.

Огонь очистит. Август надеялся на это. Возможно, так стоит поступить со всем городом, но не ему. Его ждет иной путь. Сперва прочь из этого города, а потом до ближайшей лечебницы Дарема, пока еще остается время.

9

Дикий ураган встретил слабого доктора мощными порывами. Идти получалось лишь вдоль зданий, прижимаясь к стене, а иногда и пригибаясь. Пару раз оторвавшиеся ставни чуть было не снесли Августу голову. Город был небольшим, спустя несколько домов Август вышел на главную улицу.

Ко всем прочим бедам он стал слышать голоса. Иногда их было много, иногда только один. Кто-то шептал в его голове, а кто-то кричал, проклиная весь свет. Одни стонали, терзаемые немыслимыми муками, другие рыдали, поняв горечь положения. Они сменялись на новые, стоило перейти от одного дома к другому. Вероятно, это были жители, которых смерть застала в родных стенах, а может, галлюцинации поврежденного мозга, вызванные наркотиком. Приняв тот факт, что он сходит с ума, Август ощутил, что на душе стало легче.

Сверкнула молния, вдалеке раздался гром. Следом полил дождь, освежая старые, еще не высохшие лужи. Ветер затих, уступив дождю. Выдался шанс идти быстрее – дождь был не такой сильной помехой, как ветер.

Сверкнула еще одна молния, гром прозвучал ближе. Грозовая туча шла по пути Августа со стороны пирса. Природа этих мест бушевала, ее не устраивало происходящее. Она хотела сдуть или смыть всю падаль с этих мест.

Через пару минут дождь прекратился. Вернулся запах города, тухлый и приторный. Из-за сильной влажности дышалось трудно, от каждого вдоха хотелось блевать.

Август был окружен мертвецами, их голосами. Он дышал ими, ощущал их вокруг себя. Силы покидали тело, боль в местах уколов нарастала, сопровождаясь жгучей пульсацией. В какой-то момент Август подумал, что не дойдет, что сдохнет на полпути. Оставит тело гнить в этой грязи, станет частью города.

«Вы удивительный и смелый человек», – фраза крутилась в голове, не находя себе места. Август усмехнулся, потому что никогда не видел смелых людей, убегающих от проблем. Наоборот, смелые люди должны нырять в них полностью и стараться изо всех сил, как его родители. Стараться или умереть.

Дорога пошла в горку, идти стало сложнее. Август несколько раз поскользнулся, но удержал равновесие. Где-то впереди после подъема должен быть мост. Чтобы не свалиться, Август лег всем пузом в грязь и стал взбираться, словно паук. Грязь была ненадежным подспорьем, она то и дело вытекала из-под рук и из-под ног, и Август скатывался к подножию. Метод не работал.

Выход оставался один: собрать оставшиеся силы и постараться взбежать наверх, а там уже за что-нибудь ухватиться. Риск был оправдан, поэтому Август отошел на несколько шагов, остановился, сделал несколько глубоких (гнилых) вдохов и побежал.

Сначала все шло хорошо. Набрав скорость, он с легкостью преодолел большую, самую крутую часть пути. Стоило оказаться на вершине, и силы закончились. Увидев мост, Август вдруг понял, что зацепиться не за что. До ограждения он не доставал, а вокруг ничего не росло. Поэтому он, стоя с глупым видом, начал скользить назад. Август упал на спину и покатился вниз. Он скатывался по маленькому ручью, ведущему прямиком под мост.

Через мгновение Август уже был в холодной воде, течение его подхватило и начало затягивать в бездну. Холод притупил боль, привел мышцы в тонус, заставил руки и ноги работать усерднее. Но этого было недостаточно, чтобы вернуться на берег. Даже когда Августу удавалось подплыть к нему, руки скользили по почве, не позволяя выбраться.

Со дна доносились голоса утопленников, которые приглашали его составить им компанию. Он их отчетливо слышал. Им было одиноко. Обижать мертвецов, проживающих на дне, Август не хотел. Он сложил руки на груди, закрыл глаза и поддался течению…

В тот момент, когда всем нутром он почувствовал липкие руки смерти, ползущие от его ног вверх по телу, до его слуха долетел странный звук. Странный не потому, что Август не знал, что это за звук, а странный как раз таки потому, что он был знаком и никак не мог звучать здесь. Август открыл глаза.

На берегу стояла лошадь, разглядывая очередного глупца, угодившего в эту водяную ловушку. Только, в отличие от своего хозяина, этому человеку лошадь решила помочь, видимо, решив, что хватит с этого бедолаги несправедливости. Лошадь подошла ближе и свесила голову, опустив вожжи. Несколько неудачных попыток Август предпринял прежде, чем смог за них ухватиться. Лошадь медленно шла вдоль берега, вытягивая едва живого человека из смертельного водоворота.

Мертвецы все-таки расстроились и принялись выкрикивать угрозы и проклятия в адрес Августа, отчего тот впервые за долгое время рассмеялся. Если бы не смех сквозь слезы, он бы отключился и утонул, но он смеялся, искренне и вопреки всему.

Его смешил и тот факт, что на пороге смерти перед ним появилась лошадь, которой никак здесь быть не должно, и что именно ей он обязан своей жизнью. Не своим знаниям, не физической подготовке, а именно лошади. Еще его смешило все, что ему пришлось пережить за последние несколько дней, которым он не знал счета. Да сейчас это и не имело значения. Он смеялся, лежа на берегу, благодарный своей судьбе за спасение. Для Августа стало открытием, что, несмотря на все, он хочет жить, даже если заперт в этом кошмаре.

10

Если удача в жизни зависит от того, под какой звездой был рожден человек, то Августу досталась самая мелкая и неприметная.

Убедившись в том, что человек все еще жив, лошадь фыркнула и отправилась по своим лошадиным делам. Ее не волновало то, что Август рассчитывал добраться до особняка с ее помощью. С угасающей надеждой Август наблюдал за тем, как лошадь скачет через поле нарциссов.

Падение в воду и угроза смерти отрезвили сознание. Надо было что-то делать дальше, тем более что путей к отступлению не было. Неясно, в какой момент Август решил, что ему удастся преодолеть мост, и почему он решил бежать к нему, а не вернуться в поместье семьи Брукс. Так стоило поступить изначально, сейчас Август был уверен в этом наверняка. Возможно, у него получится найти способ покинуть остров вместе со всеми его жителями. Тем более, Норман или Джонатан должны знать об этом месте гораздо больше него. Август обязательно их убедит в том, что нужно уезжать. Так будет лучше для всех, и главное, для Оливии.

Интересно, как девочка себя чувствует?..

Он последовал за лошадью через поле нарциссов. Луна не смогла пробиться сквозь плотные тучи. Идти по берегу было трудно, ботинки утопали в грязи и с раздражающим чваканьем выскакивали из нее.

Сильный аромат нарциссов ударил в нос, еще когда только Август приблизился к поляне. С каждым шагом он усиливался, превращаясь из настойчивого и приторного в душный и тошнотворный. Закружилась голова.

Август заметил, что от цветов исходит слабое свечение, устремленное тонкими нитями к грозовым тучам. Свечение имело белый оттенок и создавало иллюзию свечного воска, который растекался вопреки законам физики. Август протянул руку к бутону. Задев пальцем одну из нитей, он ее оборвал, позволив ей плавно продолжить движение вверх. Похожий эффект он наблюдал при добавлении эфирного масла в воду. Таким же способом масло собиралось на поверхности воды. Часть свечения осталась на руке. Август растер ее пальцами и поднес к лицу. В нос ударил едкий запах.

Капли света – именно так Август описал то, что увидел – оставались на одежде и мгновенно гасли. Вопреки ожиданию, шел он легко. Аромат цветов, наполняя легкие, даровал телу необычную воздушность. Руки и ноги, казалось, ничего не весили, а боль, мучившая тело, забылась.

Но блаженство длилось недолго. Нет, эффект от цветов никуда не делся. Он просто усилился, а затем в поле стали появляться фигуры шепчущихся людей, имеющих схожее с цветами свечение. Августа это больше завораживало, чем пугало. Он проходил сквозь их бесформенные тела, оставляя на себе угасающие частицы. Они не обращали на него никакого внимания, только неразборчиво шептались.

Он парил по цветочному лугу, внимательно изучая мир, приоткрывший для него призрачную тайну. Впервые за долгое время он точно понимал, что не спит. Притупив ощущения утомленного болезненного тела, аромат обнажил все пять чувств, которые впитывали и пропускали сквозь себя окружение. Оно увлекало и затмевало все прочее. Уже было не важно, куда идти и что делать.

На вершине холма Август остановился. Огромный валун привлек его внимание. Он был единственным предметом, который сохранил привычную серость мира без магии и ярких красок. После его изучения Августу стало понятно, что камень установили здесь намеренно, сперва придав ему устойчивую форму. Немало трудов создатель посвятил и тому, чтобы аккуратно высечь на камне несколько слов:

Призрачные фигуры окружали Августа, продолжая шептаться. Теперь их голоса звучали слаженным хором.

Вместе с тем свечение меняло свой оттенок. От белого оно сперва перешло к желтому, потом стало темнее и окрасилось в красный. При этом само свечение прекратилось, забрав вместе с собой светящихся духов. Остался только оттенок красной тягучей жидкости на цветах. Свет исчез, исчезла и магия, поэтому нити вновь потянулись вниз, как и написано природой. Последним пропал тот дурманящий эффект, подаривший легкость телу. Вернулась прежняя боль.

Август стоял в поле, окруженный нарциссами. Аромат душил, но пока был шанс, стоило сорвать несколько цветков, чтобы взять их с собой и понять, что с ними не так, почему их аромат столь ядовит для города.

Август наклонился к ним и замер, не поверив в то, что увидел. Не было пелены, которая ранее мешала. Теперь он точно понимал, что светилось на цветах, что он растирал своими пальцами и что за аромат он вдыхал. На лепестках маленькими каплями собиралась кровь. Кровь была на ботинках, на штанах и на руках. Август сорвал цветок, и на стебле проступила кровь, точно так же, как если бы он уколол палец. Кровь была на каждом цветке, они источали ее, смешивая с собственным ароматом.

Едва не упав от головокружения, Август взял горсть земли и растер ее в ладонях. Она окрасились в красный. Он мог бы списать все на уникальное природное явление, красную глину или еще какой-либо необъяснимый факт. Но он знал, как пахнет кровь, и ошибиться не мог.

Неожиданное открытие наполнило тело энергией. Сама идея питала его и заставляла двигаться вперед. В голове появилась новая версия, и профессиональная интуиция подсказывала Августу, что она верна. Но в то же время она породила в голове новый вопрос. Вопрос, на который невозможно было найти ответ: откуда взялась кровь?