Сандра допила кофе и положила отчёт в портфель. Затем она подошла к окну и выглянула на подъездную дорожку. Она всё ещё не привыкла к наблюдению со стороны спецслужб, и, ожидая водителя по утрам, чувствовала себя ребёнком, ждущим школьный автобус.

Чёрный «Кадиллак» стоял рядом, водитель стоял рядом, и она коротко помахала ему рукой. Он неловко кивнул.

«Лиззи», — позвала она, спускаясь к низу лестницы,

«Водитель здесь».

Ее четырнадцатилетняя дочь крикнула из спальни: «Я же сказала, что пойду пешком».

На дворе был январь, но утро выдалось чудесное.

В Сан-Франциско Сандра без проблем разрешила бы Лиззи пройти несколько кварталов до школы. Теперь же она даже не была уверена, разрешено ли это.

Она мысленно отметила, что нужно узнать все протоколы безопасности для своей дочери.

Сандра была матерью-одиночкой. Её муж умер от редкой формы рака, когда Лиззи было четыре года. Когда президент предложил ей эту должность, её единственной заботой было благополучие дочери. Ей предстояло сменить место жительства и переехать через всю страну. Новая школа. Новый город. Новые друзья.

К счастью, похоже, Лиззи нашла несколько друзей.

Она вернулась на кухню и налила Лиззи миску хлопьев Cheerios.

Они выглядели так аппетитно, что она отложила диету и налила себе тоже миску.

Когда вошла Лиззи, Сандра взглянула на дочь, чей вид оказался гораздо более зрелым, чем ожидалось.

«Ты накрашена?» — спросила она.

«Мама», — сказала Лиззи так, словно этот вопрос оскорблял ее гордость.

«Лиззи, тебе четырнадцать. Это вообще разрешено?»

«Здесь все девочки носят это», — сказала Лиззи. Сандра отнеслась к этому скептически, а Лиззи добавила: «Это правда, мама. Девочки здесь другие. Они более практичные».

Сандра в этом сомневалась, но сегодня утром у неё не было времени спорить. Когда она пришла в офис, у неё был плотный график, включая телефонный разговор с президентом.

«Ешь», — сказала она. «Мы поедем вместе».

«Я сказал, что пойду пешком».

Сандра вздохнула. «Ты с кем-то гуляешь?»

«Да, Лидия».

«Кто такая Лидия?»

«Друг».

Сандра кивнула. «Ты можешь сегодня идти, но мне нужно будет узнать правила Секретной службы. Ты же знаешь, теперь нам нужно соблюдать определённые протоколы безопасности».

Лиззи кивнула.

Сандра гордилась своей дочерью. Она делала всё, о чём её просили, без жалоб.

Лиззи отправила хлопья в рот и взяла миску, чтобы допить остатки молока.

«Я же говорила тебе, что это неженственно», — сказала Сандра.

Лиззи поставила миску и вскочила со стула. Телефон запищал, и она взглянула на экран.

«Лидия здесь», — сказала она.

«А как же мой поцелуй?» — спросила Сандра.

Лиззи вернулась и поцеловала мать.

«Не забудь пальто», — сказала Сандра.

Лиззи вышла через парадную дверь, бросив на проходившего мимо агента Секретной службы взгляд. Он кивнул ей так же официально, как и Сандре.

Сандра смотрела, как Лиззи идет по тропинке к забору, и пыталась разглядеть девушку, с которой встречалась, но живая изгородь закрывала ей обзор.

Она надела свое теплое пальто (к январю в Мэриленде она еще не привыкла), схватила портфель и вышла к своему правительственному седану, стоявшему на подъездной дорожке.

«Форт Мид?» — спросил водитель, садясь в машину.

«Спасибо», — сказала она.

19

Президент почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, когда он увидел, как Медведев выходит из машины. Он боялся этих тет-а-тетов. Один вид этого человека вызывал у него мурашки.

Михаил Медведев был известен в недрах кремлёвского аппарата национальной безопасности под двумя прозвищами. Для большинства он был Белым Медведем. Ростом он был два метра, носом, похожим на морду, а кожа и волосы у него были белыми, как свежевыпавший снег. Это, в сочетании с тем фактом, что его имя произошло от русского слова «медведь», делало его прозвище неизбежным.

Президент следил за каждым его движением, за его густой гривой белых волос, за его лицом, покрытым жесткой, неестественно белой щетиной.

От одного взгляда на него у президента по коже побежали мурашки, но хуже всего были глаза.

Если бы не это заболевание, они были бы синими. Но из-за потери пигмента они стали ещё краснее. Дело было не только в налитых кровью белках глаз, но и в самой радужной оболочке.

Эти красные глаза-бусинки не давали президенту спать по ночам, но было в Медведеве что-то еще более темное, и это стало источником его второго прозвища.

Для тех, кто знал о его происхождении, о его патологической неспособности строить человеческие отношения или испытывать хоть какое-то сочувствие, Михаил Медведев навсегда останется Сиротой.

Под этим именем его знали лишь немногие, и никто из них — ни другие директора «Мертвой руки», ни даже сам президент — не называли его так в лицо.

Медведев пришел из темной главы советской истории, из места, о котором даже в самые худшие годы сталинских чисток говорили шепотом.

Этим местом был Дом ребенка , или Дом ребенка, и именно из этой бездны выскользнул Медведев-Сирота.

Само его существование опровергало утверждение, что СССР когда-либо был социалистическим раем.

Детский дом Михаила — Волгоградский государственный детский дом № 161.

На момент его рождения существовало множество причин, по которым ребёнок мог оказаться в таком месте. Это могла быть просто смерть обоих родителей, хотя были и более подходящие места для такого ребёнка. Скорее всего, это были диссиденты, обвинённые в подрывной деятельности и, следовательно, недостойные привилегии быть родителями.

Но в случае Михаила проблема была в том, что его посчитали безнадежно и непоправимо дефектным.

«Дом ребенка» был преступлением, насилием, пятном на репутации страны, настолько позорным, что правительство отказывалось даже признать его существование.

Михаила доставили в отделение № 161 из родильного отделения близлежащей детской больницы. Расположенные на одной территории, два здания разделяло едва ли сотня ярдов. На таком расстоянии все законы природы и человека теряли силу, словно эти два учреждения находились в разных вселенных, созданных разными богами.

Михаил вырос, не зная ничего о мире за стенами своей палаты, кроме того, что он мог видеть через маленькое зарешеченное окно.

Его мать, семнадцатилетняя работница завода, во время беременности получила отравление химикатами. Когда Медведев родился, он выглядел настолько неестественно, что медсёстры считали проявлением доброты, не давая ей даже увидеть его.

Его прямо из месива между ног матери доставили в дефектологическую лабораторию отделения евгеники больницы. Там решение было вынесено на месте, и медсестра лаборатории заполнила в трёх экземплярах двухстраничный бланк.

Этого краткого документа было достаточно, чтобы поместить Михаила в Дом ребенка, где, как предполагалось, он проведет всю свою естественную жизнь.

Президент впервые встретился с Медведевым много лет назад, когда тот ещё только начинал свой путь к власти. После встречи он сразу же заполнил своё досье.

Ему уже рассказывали основные положения этого плана, все, кого он нанимал, были

Его тщательно проверили, но когда он встретился с этим человеком лицом к лицу, он понял, что ему нужно увидеть дело собственными глазами.

И это оказалось кроличьей норой. Он прочитал её раз десять, затем заказал ещё документы: отчёты о преступлениях несовершеннолетних, два нераскрытых дела об убийствах и даже старые видеозаписи государственных фильмов, документирующих практику в Домах ребёнка.

Он хотел узнать об этом человеке всё, что только можно, прежде чем принять его в своё гнездо. Он видел в нём уникальный инструмент, способный принести огромную пользу в его восхождении к власти.

Его любопытство по отношению к Медведеву превратилось в навязчивую идею, в болезненную зависимость.

По какой-то причине он не мог прекратить заказывать новые документы.

Это было похоже на взгляд на солнце.

Один из правительственных фильмов был снят прямо здесь, в детском доме № 161. В нем были показаны ряды медсестер, работающих словно рабочие на конвейере, поднимающих младенцев с механической эффективностью, снимающих с них подгузники и заменяющих их чистыми, прежде чем положить их обратно в одинаковые металлические кроватки.

Президент смотрел фильм снова и снова. Поздно ночью, когда ему уже пора было спать, он пересматривал плёнку, перематывал её и смотрел снова.

Медсёстры не ворковали. Они не пели. Они не улыбались, не смеялись и не разговаривали друг с другом. И младенцы, одним из которых, должно быть, был Медведев, тоже не смеялись и не ворковали.

В одной из сцен он мельком увидел специальное приспособление на боковой стороне каждой койки — пару металлических штырей с резиновыми колпачками.

Бутылочку с молочной смесью надевали на зубцы и держали под углом, чтобы дети, независимо от возраста, сами учились сосать соску.

По мере взросления способ кормления не менялся.

Еда изменилась, но не сильно, так что к четырем годам Михаил уже сосал серую кашицу из той же бутылочки, соска которой была надрезана, чтобы пропускать более крупные куски пищи.

Первые годы своей жизни Михаил провел, полностью прикованный к стальной койке.

Времена года приходили и уходили, а он оставался, лежа на спине, глядя в потолок и сося резиновую соску, словно кусок скота на производственном объекте.

Президент вспомнил, как впервые посмотрел американский фильм «Матрица» , и подумал, что режиссеры были не очень-то внимательны.

настолько же изобретательны, насколько им приписывали это звание.

Михаил шел от своего лимузина к ступеням дворца и, подойдя к ступеням, взглянул на окно президента, как будто почувствовав его присутствие, и небрежно отдал ему честь.

Президент отпустил занавеску, закрывая обзор.

Михаил был сильным человеком, крепкого телосложения, но его мышцы так и не сформировались как следует. Годами пролежав на спине, он так и не научился ходить. Когда он шёл к лестнице, его походка была скорее хромой, чем хромой. Он шаркал, или, скорее, ковылял, как медведь.

Новая Волгоградская детская больница находилась на территории детского дома № 161, и, став старше, Михаил стоял на своей койке и смотрел в окно четвертого этажа, снабженное тюремной решеткой, и наблюдал за играющими детьми.

Он никогда не понимал и даже не задумывался над тем, почему его нет среди них. Он был настолько оторван от реальности своего существования, что для его извращённого ума они были так же далеки от него, как тараканы под его кроватью.

Они были тем, кем они были, а он был тем, кем он был.

К такому же выводу пришли и представители органов здравоохранения штата.

Несмотря на то, что детская больница была одной из лучших в стране, Михаила туда так и не смогли положить, как бы тяжело ему ни было.

Как будто он был представителем другого вида.

Когда он заболевал, волновался или впадал в истерику, ему давали взрослую дозу самых сильных транквилизаторов, которые были доступны в Советском Союзе.

Шесть лет он лежал в своей койке и наблюдал, как дети вокруг него медленно сходят с ума. Они беспрестанно раскачивались, кричали какую-то чушь, били себя кулаками по лицу или бились лицом о стальные каркасы кроватей.

Многие умерли от ран, нанесённых самим себе, и когда это произошло, их нечеловеческий статус был подтверждён тем фактом, что свидетельства о смерти не были выданы. Не было запрошено заключение коронера. Тела не были доставлены в похоронное бюро. Вместо этого их без церемоний сожгли в той же печи, что и для опасных отходов больницы.

У двери раздался какой-то звук, и президент обернулся.

«Господин президент», — сказал Медведев, выбивая дверь и врываясь в комнату.

«Убийца облажался. Татьяна Александрова всё ещё жива».

Президент отшатнулся при виде Медведева. Каждый раз было одно и то же. Сколько бы раз они ни встречались, он так и не смог к этому привыкнуть.

Пока Медведев сгорбился под дверью, привычно пригнув голову, президенту было трудно сосредоточиться. Он мог думать только о том, что читал в досье Медведева.

Именно с Медведевым он понял, что о человеке можно знать слишком много. Есть предел тому, что можно получить. В какой-то момент информация стала отвлекать, туманом, скрывающим больше, чем открывающим.

Единственное, что президенту нужно было знать о Медведеве, — сохранит ли он лояльность. И все отчёты о детских домах мира не давали ответа на этот вопрос.

Сделает ли его послушным тот факт, что он провел все эти годы в клетке?

Он не знал. Но он точно знал, что никогда не станет недооценивать Медведева. Это был ребёнок, который выжил, когда все вокруг него били ему головы.

Когда они теряли рассудок, поддаваясь гулу палаты и бормоча какую-то тарабарщину, непонятную даже им самим, Михаил научился говорить.

Он узнал, как выбраться из этого положения, подняться на вершину и жаждать власти.

Президенту не хотелось в этом признаваться, но этот человек его пугал.

«Какого убийцу вы использовали?» — спросил он.

Медведев был скрытен. Он ненавидел сообщать о неудачах.

«Генадий Сурков».

«Он компетентный человек», — сказал президент.

«Ну, скоро ему придется сосать дуло пистолета», — сказал Медведев.

«Я собираюсь поручить это своему лучшему человеку, Сергей Сергеевич».

«Мне все равно, кого вы туда поставите, — сказал президент, — я хочу, чтобы Татьяна Александрова умерла».

«Я понимаю, сэр».

Президент вздохнул. Медведев стал таким подобострастным. Таким почтительным.

Такой послушный. Трудно было представить, что он когда-нибудь восстанет против своего хозяина.

Но ведь именно за ними приходилось следить внимательнее всего.

Согласно досье Медведева, поворотным моментом в его жизни стала медсестра по имени Янина.