«Китаец. Тот, что в клубе. Он сказал, что был на Лубянке с каким-то Белым Медведем».

«Белый медведь?»

«Крупный парень».

«Русский?»

«Он никогда не говорил, что он русский, но я так и предполагал. Кто ещё мог встретиться с ним на Лубянке?»

«Ладно, он встретился с этим большим парнем».

«Он альбинос?»

«Китайцы?»

«Нет, русский».

«Так это большой русский альбинос, который работает на Лубянке?»

«Ты его знаешь?»

«Нет», — сказал Лэнс, — «но чтобы найти его, не понадобится целая команда детективов».

Лариса улыбнулась. «Он и правда звучит странно».

«А как насчёт китайца?» — спросил Лэнс. «Как он выглядел?»

«Как типичный бизнесмен. Ничего особенного. Костюм у него был дорогой, но манеры не изящные. Он был сильно пьян».

"Что еще?"

«Он потел. Очень сильно. Чем больше он пил, тем больше потел».

"Что еще?"

«У него были деньги. Я узнал часы».

«Он дал тебе имя?»

«Нет, но он сказал, что он из Пекина».

«А как же возраст, вес? Мне нужно всё».

«Он был как среднестатистический парень. Лет пятидесяти, наверное. Не в идеальной форме, но и не толстый».

«Хорошо, то есть он сказал вам, что будет совершено нападение на посольство в Москве?»

«Он сказал, что это приведёт к войне. Он был этому рад. Как будто в этом и был смысл».

«Что-нибудь ещё?» — спросил Лэнс. «Хоть что-нибудь? Попробуй подумать».

Лариса пожала плечами. «Он сказал, что Америку поставят на место».

Глаза Лэнса сузились. «Ну, — сказал он, — это мы ещё посмотрим».

17

Президент России Владимир Молотов раздраженно посмотрел на часы.

Медведев опоздал.

Он постучал сигарой по краю золотой пепельницы, и от неё откололся дюйм идеальной пепла. Пепельница была уникальной, настоящим сокровищем, изготовленным вручную в Вуэльта-Абахо кубинскими мастерами. Фидель Кастро подарил её Никите Хрущёву после Карибского кризиса, и, если верить легенде, она была сделана из золота инков, награбленного самим Писарро.

Президент хрустнул костяшками пальцев. Он не знал, чем себя занять. Он был человеком, который никого не ждал, и никто не смел заставлять его ждать.

Никто, кроме наглого Михаила Медведева.

Уже тридцать минут.

Это было неслыханно. Если бы это был кто-то другой, если бы Медведев не был способен заставить любого человека в России обмочиться от страха, это ни за что не было бы терпимо.

Медведев был высокомерен, властолюбив, о его жадности ходили легенды, а его амбиции не знали границ.

Были времена, когда президент всерьез фантазировал о его убийстве.

Он был раком, а любой рак рано или поздно даёт метастазы. Но пока он послужил своей цели.

Президент снова взглянул на часы и стряхнул еще пепла в поддон.

Это было неправильно. Он был одним из самых могущественных людей на земле,

возможно, самый могущественный, и вот он здесь, поджидает обычного бандита.

Владимир знал, что Россия уже не была той силой, какой была когда-то. Он знал, что экономика страны находится в упадке и пронизана коррупцией, но он также знал, что американцы и китайцы ещё не создали человека, хотя бы отдаленно похожего на него.

У него было то, чего не хватало их лидерам.

У него была реальная личная власть.

Он мог продлевать срок своих полномочий по своему желанию.

Он мог разграбить казну страны.

Он мог убивать своих врагов, вознаграждать своих союзников, мочиться на могилы бывших национальных лидеров, и не было ни одного человека в стране, который мог бы сказать об этом хоть слово.

Его не волновали опросы, голоса, пожертвования на избирательные кампании, новостной цикл. Его не волновали импичмент, парламентский надзор, права человека, гражданские права или протесты.

Он был королём.

Император.

И в современной геополитике не было на Земле человека, подобного ему.

Возможно, у США было больше авианосцев, чем у него, но какая от них польза президентам, которых отстранили от власти прежде, чем у них хватило смелости ими воспользоваться? Даже те, у кого хватило смелости, не могли распоряжаться своей властью по своему усмотрению. Всё требовало политической поддержки. Они не могли купить новое оружие без одобрения Конгресса. Они не могли подняться на борт кораблей без недельного согласования с Пентагоном. А когда срок их полномочий истекал, бывшему президенту было бы трудно даже добиться для своей жены приглашения на обед в Военно-морской академии.

Для российского президента не было ничего столь жалкого.

Таких американских лидеров было пруд пруди.

Он не испытывал к ним ничего, кроме презрения.

Владимир уже сидел за столом напротив четверых из них. Каждый раз, когда действующий президент проигрывал выборы, всё американское руководство возвращалось к исходной точке, не сохраняя ни тактических, ни стратегических преимуществ, достигнутых предыдущей администрацией.

Для россиян, которые гордились своим терпением, любую неудачу всегда можно было исправить, просто переждав электоральный цикл. Противостояние Москвы и Вашингтона было похоже на шахматную партию, растянувшуюся на десятилетия, и американцам приходилось заново осваивать все правила каждые восемь лет.

Ожесточенные межпартийные споры привели к тому, что новая администрация в Вашингтоне оказалась неспособной продолжать стратегию своей предшественницы.

Более того, все, что они делали, каждый их шаг, каждая битва, в которой они участвовали, и каждый солдат, которого они отправляли на поле боя, были полностью основаны на краткосрочных внутренних проблемах.

Пентагон растрачивал свой огромный оборонный бюджет, заказывая оборудование в зависимости от того, какие производители оружия находились в колеблющихся электоральных штатах, какие сенаторы заседали в комитете по ассигнованиям и какие корпорации сделали необходимые взносы в избирательную кампанию.

У них все было наоборот.

Они ставят политику и деньги выше даже жизней солдат.

Владимир был уверен в одном: если именно это подразумевалось под демократией и верховенством закона, то Америка и Запад смогут это сохранить.

Россия встала на путь восстановления способности не только угрожать войной, но и сражаться и побеждать. Демократические реформы и укрепление гражданского общества не способствовали достижению этой цели.

По его мнению, демократии находились в процессе упадка, их реальные военные возможности с каждым днем ослабевали, уступая место упадку и слабости.

Если бы Америка была Афинами, Россия была бы Спартой.

Вместо парламента у него будут солдаты.

Он верил, что был послан на землю, чтобы восстановить огромную армию России. Именно армия Сталина, армия, победившая Наполеона, остановила Гитлера.

Это была армия, которая однажды победит Америку.

Он знал, что сможет перехитрить любого президента, которого американцы ему поставят. Эти президенты действовали зигзагообразно на каждых выборах, в то время как он, единоличный, всемогущий, сосредоточенный на одной цели, вёл длительную игру.

Двадцать лет — это вечность в американской политике. Сам Владимир уже пробыл у власти дольше.

Даже если бы Америка выбрала человека, который всё это видел, президента, который хотел бы играть в долгую игру и сосредоточиться на победе и опережении России, это ничего бы не изменило. Он бы ушёл с поста ещё до того, как игра закончилась бы.

Президенты США не владели Америкой. Им не дали ни малейшего намека на власть, необходимую для игры. Они не могли грабить

Банки. Они не могли контролировать свои доходы от нефти и газа. Выходя на Нью-Йоркскую фондовую биржу, они могли надеяться разве что на возможность позвонить в колокол, открывающий торги.

Они не были королями.

Они были государственными служащими, слугами народа, никому не нужными талисманами, которых, как и мэров маленьких городов, выводили перерезать ленточки и махать руками с платформ для парада на осенней ярмарке.

Это были не львы.

Это были овцы.

Слабее слабых, несмотря на все, чем они якобы обладали.

Владимир снова посмотрел на часы и не мог поверить, как долго он ждал. Надо бы подать Медведеву пример, подумал он. Научить его хорошим манерам.

Сигара у него догорала, он бросил её в пепельницу и подошёл к барной стойке. Перед ним стояла коллекция лучших в мире водок, разложенных в хрустальных бутылках и графинах, сверкавших в лучах солнца из окна. Он выбрал один и попросил лёд.

Он плюхнулся в кожаное кресло у камина и уставился на пламя.

Сидя там в своем ярком костюме, с элегантно держащим стакан в руке, он был похож на мафиози из голливудского фильма.

Он всегда питал слабость к гангстерским фильмам. Он считал Скорсезе одним из величайших гениев XX века.

Когда Владимир представлял себе власть, он представлял Роберта Де Ниро в фильме «Казино» . Более того, он годами копировал свой публичный образ, копируя образ Сэма Ротштейна, который играл Де Ниро. Каждую манеру, каждый жест, каждый мимик он отрабатывал перед зеркалом, пока не добился нужного результата.

Для Владимира сила человека зависела лишь от его поступков, в том числе и от того, как он держался, как затягивался сигаретой или как потягивал скотч так, что лед звенел о стакан.

Фотографии, сделанные на протяжении его карьеры, демонстрируют постепенный переход от чопорного офицера КГБ к самодовольному мировому лидеру современности, известному своими гладко зачесанными назад волосами и золотыми украшениями.

Он был первым человеком со времён царя, который ходил по коридорам Кремля в костюмах, которые не были чёрными, коричневыми или серыми. Он поручил Gucci и Tom Ford прислать портных и провести личные примерки. На недавнем саммите он ошеломил публику винно-красным бархатным блейзером, брюками в тон и жёлтой рубашкой. Во время последующей фотосессии он позировал с этим невзрачным…

Канцлер Германии намеренно не прилагает никаких усилий, чтобы отвести от ее лица дым от своей сигары.

Вот как выглядела власть.

Эти изображения послали миру тщательно продуманное послание.

Они говорили: «Береги спину». Унижение России закончилось. Америка недолго будет единственной игрой в этом городе.

Политика была не сложнее, чем в таком месте, как Вегас, в восьмидесятых.

Всем управляли гангстеры, признавали это люди или нет. Чтобы добраться до вершины, приходилось бороться, и бороться грязно.

Все это была игра.

Вот о чём забыл Запад. Лондон, Париж, Берлин, Вашингтон – все они были больше озабочены политкорректными тонкостями, чем неприглядной правдой грубой силы.

Чтобы с тобой обращались как с королем, нужно было вести себя как зверь.

Будущее принадлежит тем, кто готов окунуться в грязь и мерзость.

Сильные мира сего были дикими животными. И, как и у других хищников, их естественная среда обитания находилась под угрозой. Таким людям, как Владимир, больше не было места ни в Америке, ни в Западной Европе.

Их посчитали слишком авторитарными.

Слишком деспотично.

Слишком националистично.

Слишком агрессивно.

Жителям Запада нравилось видеть, как их политики целуют младенцев и пожимают руки старушкам возле церквей. Всего месяц назад Владимира сняли для национального телевидения за рулём сорокашеститонного Т-90.

Танк пересек замёрзшее озеро в Нижнем Тагиле. Он тренировался три недели, даже научился целиться и стрелять из 125-мм гладкоствольной пушки, что он и сделал перед камерами, поразив цель в пяти километрах с первого выстрела.

Россия не собиралась копировать ошибки Запада.

Кремль не заботился о том, чего хочет народ.

Страна не могла позволить себе потерять волю к борьбе. Она останется местом, где волки будут свободно бродить, а овцы будут страдать от участи, уготованной им природой.

Как могли демократические лидеры, которые жили в постоянном страхе перед избирателями и которых за малейшее нарушение могли объявить импичментом или посадить в тюрьму, иметь хоть какой-то шанс против такой страны?

Для Владимира Молотова кастрация, подобно его американским коллегам, была участью хуже смерти. Он готов был сделать всё, чтобы избежать её. Если бы кто-то предложил ему это, они бы оказались на дне Москвы-реки.

И если бы страна когда-нибудь серьезно задумалась об этом, он бы сжег все это место дотла и развязал гражданскую войну.

Американцы говорили о демократии так, как будто она является частью естественного порядка.

Для Владимира именно демократия была отклонением от нормы. И если бы хоть малейший её намек докатился до берегов России, это стало бы концом всякого величия и престижа.

Демократия была кастрацией, унижением.

В России всегда правил сильный человек. Это понимал народ. Этого он требовал. И если его, как и царя, свергли, это означало лишь, что он был слишком слаб для этой должности.

Таков был русский образ жизни. Он создавал силу там, где иначе были бы лишь слабость и унижение, но это также означало необходимость таких людей, как Медведев.

Такие люди были отвратительны. Они были уродливы.

Но это были факты жизни.

Предстояла грязная работа, и кто-то должен был ее делать.

Такие люди, как Медведев, зачистили стадо, устранили растущие угрозы, не дали возможности кому-либо стать достаточно сильным, чтобы бросить вызов президенту.

В результате они сами стали опасны, но это было необходимым злом. Неизбежным.

Олигархия была змеиным гнездом, и Медведев был самым крупным из них. Он был свирепым псом, который однажды укусит своего хозяина за руку. Президент знал это и внимательно ждал того дня, когда ему придётся вывести его на улицу и пристрелить, как собаку, которой он и был.

Слуга принес ведерко со льдом, и Владимир взял щипцами два идеальных кубика и бросил их в свой стакан.

Услышав шум машин, он подошел к окну. Охранник стоял у него спиной и наблюдал за заснеженной лужайкой президентской резиденции Ново-Огарёво.