Каждый из них был более чем способен сбить сорокалетний лесной биплан.

В следующем ящике лежала стопка бумаг в запечатанном пластиковом конверте. В конверте лежала карта приграничного района вокруг Зигури в масштабе двадцать пять тысяч к одному.

Она не могла не заметить, что посты пограничного контроля Латвии отмечены на карте красными крестами. Это были те самые позиции, которые, по словам людей в Зигури, как раз в этот момент освобождались.

Она также заметила, что эти карты были на порядок подробнее всего, что она когда-либо видела. Дороги, включая те, по которым она только что проехала и которые не были отмечены в GPS-системе её автомобиля, были размечены так подробно, что специальная разметка показывала, где деревья расположены слишком близко друг к другу, чтобы проехать трёхметровому транспортному средству.

Мосты были обозначены кодами, указывающими материал, из которого они были построены, их официальную грузоподъемность и вероятность того, что они выдержат транспортное средство весом пятьдесят пять тонн.

Агата прекрасно знала, что новый российский танк Т-14 «Армата» весил ровно пятьдесят пять тонн и имел ширину ровно три метра. Опытная партия из ста танков поступила во 2-ю гвардейскую Таманскую мотострелковую дивизию, дислоцированную в городе Калининец к юго-западу от Москвы.

Таманская дивизия была самым титулованным формированием в советской военной истории и самым элитным подразделением в Первой гвардейской танковой армии Западного военного округа России.

В ходе бесчисленных военных учений латвийские военные пришли к выводу, что если Россия когда-либо решит начать молниеносное наземное вторжение, то именно это подразделение они, скорее всего, задействуют. Даже при поддержке региональных сил НАТО танки Т-14 были бы неостановимы и сокрушили бы латвийскую оборону.

Они могли бы быть в Риге за считанные часы, если бы мосты не были разрушены.

Все в дивизии Агаты серьёзно относились к угрозе русского вторжения. Они считали её неминуемой. Они помнили железнодорожные расписания, вероятности маршрутов, грузоподъёмность мостов, боевые порядки подразделений и габариты техники.

Они знали, как будет выглядеть российское наземное вторжение, возможно, даже более подробно, чем офицеры российского Верховного командования.

И это было оно.

Агата посмотрела на карты, ящики, камуфляжную сетку над строением и точно знала, что видит.

Это был предварительный тайник.

Она не знала наверняка, по какую сторону границы находится. Это было практически невозможно определить. Но она точно знала, что, в любом случае, если Артурс Алда случайно подлетел слишком близко к одному из этих тайников, это объяснило бы, что именно с ним случилось.

Она сунула карту и другие документы в карман и достала телефон. Она уже собиралась сфотографировать ящики, когда почувствовала, как сзади на неё надвинулась тёмная тень.

Она пригнулась как раз вовремя, чтобы избежать трёх пуль, пролетевших прямо над её головой. Они вонзились в сосновый ящик, осколки которого вонзились ей в лицо.

Она вытащила пистолет и инстинктивно выстрелила в направлении, откуда доносился выстрел, не тратя времени на прицеливание.

В неё ударило ещё несколько пуль, явно из автоматического оружия, разбив бок ящика. Она нырнула за него в укрытие. Лёжа на земле, она посмотрела вверх через щель между ящиками, пытаясь понять, откуда летят пули.

Она оглядела лес и увидела вспышку выстрела, когда в ее сторону полетел следующий залп.

Насколько она могла судить, стрелок был только один.

«Полиция штата, — крикнула она. — Не стреляйте!»

Её предупреждение было встречено новой очередью огня. Она подождала, затем встала и выстрелила шесть раз подряд точно в то место, где видела дульную вспышку.

Она снова упала, но выстрелов больше не было.

Она подумала, что попала в него, но не была уверена. Возможно, он пытался выманить её на открытое пространство.

Она ждала за ящиком, наблюдая через щель, не двигается ли кто-нибудь. Она наблюдала около пяти минут и смотрела бы гораздо дольше, если бы не звук вертолёта, летящего с востока. По звуку она поняла, что он находится в нескольких милях от неё, но ей не хотелось оставаться там, когда он прибудет.

Она вскочила на ноги, перевела дух и побежала со всех ног. Пригнувшись как можно ниже, она со всех ног бросилась к деревьям.

Никто в неё не стрелял, и она карабкалась по склону и спускалась по другой стороне, поскальзываясь, падая и разрывая пальто. Не доходя до машины, она увидела внедорожник с широкими шинами, окрашенный в армейский зелёный цвет.

Она тоже узнала в нем русский язык.

Она пробежала последнюю полосу деревьев и выбралась на грязную дорогу, по которой приехала. Она добралась до машины, села за руль и завела мотор.

Мастерски двигаясь задним ходом, она проехала весь путь обратно по трассе до первой развилки, где резко нажала на тормоз и развернула машину лицом вперед.

Затем она надавила на газ и поскользнулась, скользя и скользя по грязи, пока не добралась до мощеной дороги возле старой фабрики.

Она ни разу не сбавила скорость и не оглянулась, даже выехав на главную дорогу по направлению к Риге.

Она не заметила, что ее значок, который она оставила на приборной панели, исчез.

7

Яков Киров выглянул в окно такси и поежился. Его самолёт задержался на четыре часа из-за метели, и он сильно страдал от смены часовых поясов. К тому же он был пьян. В баре частного самолёта было всё самое лучшее, и он приложился к виски.

«Впервые в Санкт-Петербурге?» — спросил водитель, и его сильный, необразованный акцент сразу же вернул Кирова в детство.

«Я вырос здесь».

Водитель кивнул. Он понятия не имел, кто такой Киров, но заметил дорогое пальто, хронограф Piaget, инкрустированный бриллиантами, и чемодан Louis Vuitton. В конце концов, он работал за чаевые.

«Тогда добро пожаловать домой».

Киров был недоволен возвращением домой. Будучи генеральным консулом России в Нью-Йорке, он привык к определённым роскоши, которые, скажем так, было труднодоступны в других городах мира. Недавно он слышал, что в Нью-Йорке больше проституток из России, чем в Москве, и по собственному опыту знал, что это правда.

Для него это был величайший город в мире. А Америка, которая позволяла всему этому пороку процветать, сохраняя при этом атмосферу первозданного протестантского пуританства, была величайшей страной.

Киров считал, что величие страны целиком и полностью зависит от ее способности создавать повествование, ложную реальность, в которой люди могут делать все, что им хочется, при этом говоря себе, что они делают дело Божие.

Так было во всех великих империях в истории.

И это было единственное качество, которого так остро не хватало СССР.

В конце концов, какой смысл бороться за всеобщее братство и благо ближнего, если никто сверху за этим не наблюдает?

Жизнь стала бесполезной.

Это было похоже на игру, когда не ведешь счет.

Прошло много лет с тех пор, как Киров вернулся в свой родной город, и вид за окном вызвал у него странную смесь эмоций.

Воспоминания о капустных щах и дороге в школу под проливным дождем.

Воспоминания о лице его матери и шелковистых белых руках его учительницы грамматики.

Позже мужчине было предъявлено обвинение в растлении, но не Кирова, а других детей. Однако обвинительный приговор так и не был вынесен.

Не волнуйтесь.

Киров взял на себя задачу выследить этого человека. Несмотря на то, что ему было уже далеко за восемьдесят, киллер Кирова, следуя точным инструкциям, отрезал ему яйца и заставил их съесть. Он записал это на видео: рот старика двигался вверх-вниз, словно марионетка, пока руки киллера в перчатках с силой открывали и закрывали его челюсть.

Отвратительное дело.

Отснятый материал был заперт в сейфе в консульстве Нью-Йорка.

«Раньше на этой улице был очень хороший рыбный ресторан», — сказал Киров.

Он помнил, как объедался осетриной и икрой до рвоты, а затем запивал все это лучшим коньяком и сигарами Gurkha.

«Похоже, его больше нет», — добавил он.

Водитель кивнул.

Они завернули за угол площади, и высоко над ними, словно вершина горы, к небу поднимался величественный фасад Исаакиевского собора. Киров напряг зрение, пытаясь разглядеть вершину, вокруг которой, словно маленькие демоны, кружились снежные шапки.

Прямо напротив площади располагалось бывшее посольство Германии. Ещё со времён, когда столицей был Санкт-Петербург, а не Москва.

Киров всегда считал расположение зданий удачным.

С одной стороны — Бог, с другой — немцы.

«Отель „Астория“, сэр», — объявил водитель, подъезжая к величественному шестиэтажному неоклассическому зданию, тянущемуся вдоль восточной стороны площади. — «Позвольте мне занести багаж».

«Нет», — сказал Киров, — «это сделает коридорный».

Они подождали в машине, пока коридорный выгрузил багаж и погрузил его на медную тележку, после чего Киров поднял воротник пальто и вышел на холод.

Он поспешил вверх по ступенькам и прошел через богато украшенные вращающиеся двери отеля.

Всё было точно так, как он помнил. Люстры, мрамор, огромные пальмы у подножия лестницы. Слева находился легендарный бар, где Михаил Булгаков набросал первый черновик своего самого знаменитого романа.

Киров остановился в отеле по приглашению президента и был препровожден прямо в просторный пентхаус с видом на площадь. Из его окон открывался вид на Малую Морскую, на дом, где Достоевский написал « Белые ночи».

В Санкт-Петербурге писатели были повсюду. Город дорожил ими так же, как другие города ценили свои спортивные команды.

Он подождал, пока коридорный принесёт его багаж, дал ему чаевые и запер дверь. Он оглядел комнату. Это был образец классической европейской роскоши. Возможно, в ней не было удобств нью-йоркского отеля, но недостаток функциональности компенсировался усилиями. Всё источало старание. Обои, кровать с балдахином, мраморные камины и роскошные позолоченные канделябры. Всё источало роскошь, настолько нарочитую, что она почти душила.

В этом номере однажды останавливался Владимир Ленин.

Как и Элтон Джон.

Киров посмотрел на часы и подошёл к мини-бару. Хотел выпить, но передумал. Он схватил бутылку «Хайнекен» и открыл её, прислонив к углу мраморной каминной полки.

Затем он закурил сигару.

В какой-то момент он уснул. Когда он проснулся, было уже темно, и на ковре под его мышкой лежала кучка пепла.

Единственным источником света были угли в камине и уличные фонари за окном. Он включил лампу и посмотрел на время.

Он принял душ.

К тому времени, как он побрился и надел бархатный смокинг Canali и соответствующие брюки, пришло время уходить.

Он надел пальто и перчатки и вышел в коридор. У двери стояли двое мужчин в костюмах.

«Федеральная служба безопасности, сэр», — сказал один из них.

Киров кивнул. Это было нормально. Они были для защиты президента, а не его самого.

«Мы идем в Трокадеро», — сказал Киров.

«Мы знаем, куда вы направляетесь, сэр».

Агенты вызвали лифт и, когда он прибыл, сели вместе с ним.

Они провели его через вестибюль и вышли на улицу, где его ждал государственный лимузин.

Киров сел на заднее сиденье.

Ему сказали, что он встречается с президентом в одном из самых известных ресторанов города, с видом на Неву и впечатляющую Петропавловскую крепость, но машина проехала мимо нее, выехав из центра города по Дворцовой набережной и проехав мимо Летнего сада.

Чем дальше они ехали, тем больше нервничал Киров.

Это был бы изощренный способ избавиться от него — привезти его в Санкт-Петербург и поселить в одном из самых дорогих отелей мира, но президент был известен своей склонностью к странным поступкам.

Он был персонажем.

Он всегда привносил изюминку в свои действия.

Ему нравилось держать людей в напряжении.

Это сработало. Киров наблюдал, как он удерживал власть более двух десятилетий, искусно стравливая соперников, постоянно выводя их из равновесия и провоцируя на ответные действия, которые казались катастрофическими, но в конечном итоге всегда укрепляли его власть.

Он умел играть в азартные игры и всегда повышал ставки.

Машина свернула с реки и въехала в район Смольнинское, остановившись на Суворовском проспекте.

«Что это?» — спросил Киров у водителя.

«Здесь вы его встретите», — сказал водитель, кивнув в окно на неприметное, скромное здание.

«Хорошо, что я принарядился», — сказал Киров.

Там был ресторан, в старом итальянском стиле, и он медленно подошёл к двери. Охранник с наушником открыл ему дверь. Другой взял у него пальто и перчатки, а затем обыскал его.

Ресторан был теплым, оформленным в традиционном итальянском стиле, со свечами на столах в маленьких красных вазах и потертой кожаной банкеткой вдоль

стена. За банкеткой находились старые зеркала, а напротив располагался хорошо укомплектованный бар.

Помимо двух агентов службы безопасности у двери, единственным присутствующим человеком был бармен, стоявший за стойкой, одетый в белую рубашку и галстук-бабочку.

Из небольшого динамика на потолке звучала крестьянская музыка.

«Где мы?» — спросил Киров одного из агентов.

«Любимый ресторан президента», — сказал охранник.

«Еда настолько хороша?»

«Это лучше, чем хорошо», — сказал агент, и выражение его лица было таким серьезным, как будто он давал показания.

Бармен поднял взгляд от стакана, который он протирал, и сказал:

«Что это будет?»

Киров прищурился, разглядывая бутылки за барной стойкой — всё было первоклассного качества — и сказал: «Удиви меня».

Он сел за столик напротив бара (он был единственным накрытым) и закурил сигару.

Через мгновение бармен подошёл и поставил перед ним на салфетке хрустальный бокал. «Это тридцатилетний Порт-Эллен».