Он знал, что никогда не сможет забыть то, что он только что сделал.

Это воспоминание будет преследовать его всю жизнь.

На смертном одре он услышал крики.

Он медленно поднял взгляд на зеркало, словно боясь того, что может увидеть, и когда его взгляд сфокусировался, он увидел, что на его лице было так много крови, что он был похож на древнего воина в боевой раскраске.

Он включил воду и начал яростно тереть руки и лицо, пытаясь смыть с кожи как можно больше крови.

Он посмотрел на свою залитую кровью форму и начал царапать ее, срывая с себя куртку и дергая рубашку с такой силой, что оторвались пуговицы.

Он снял рубашку и вымыл руки и грудь, обрызгав ледяной водой всю верхнюю часть тела, когда в палатку вошел санитар.

«Убирайтесь!» — крикнул Жуковский.

«Сэр», — сказал санитар, держа в руках телефон, — «звонок из Санкт-Петербурга».

Жуковский глубоко вздохнул, успокоился, затем подошел к санитару и взял у него телефон.

Жуковский понял, кто это, и сделал еще один долгий вдох, прежде чем сказать: «Киров, все готово».

Он знал, зачем его вызывают. Миссия прошла по плану. Несмотря на непреодолимые позывы Жуковского к рвоте, она увенчалась успехом.

«Олег Жуковский», — произнес голос на другом конце провода, и, к удивлению Жуковского, это был не голос Кирова, а самого президента Молотова.

«Господин президент, — выдохнул Жуковский. — Я не ожидал…».

«Жуковский, — сказал президент, перебивая его, — я звоню из Зимнего дворца царей, пью шампанское за вашу победу».

«Сэр», — пробормотал Жуковский. «Мы…».

«Мы победили», — сказал президент.

Президент был не один. Жуковский слышал, как на заднем плане другие пили, произносили тосты и праздновали.

«Мы победили, сэр».

«Работа, которую вы проделали сегодня, — сказал президент, — заложит основу для полного восстановления СССР. Надеюсь, вы это понимаете?»

Жуковский не был уверен, что именно он понял.

Президент говорил высокопарно, но Жуковский не мыслил такими категориями. Слова не имели для него смысла. Он знал только то, что видел собственными глазами, что чувствовал, что пробовал на вкус, а в тот момент он ощущал только металлическую вязкость человеческой крови.

«Мы вернём себе всю былую мощь Советского Союза, — сказал президент. — Мы никогда не переставали быть сверхдержавой. Вы это понимаете?»

«Я понимаю, сэр».

«Это сигнал, сигнальная труба, предупредительный выстрел. Мир настороже. Как там сказал Уинстон Черчилль?»

«Я не уверен, сэр», — пробормотал Жуковский.

«От Балтики до Адриатики на континентальную Европу опустился железный занавес».

«Я так думаю, сэр».

«Ну, Жуковский, ты только что восстановил эту занавеску. Это первый шаг».

«Благодарю вас, сэр», — сказал Жуковский, совершенно не зная, как ответить.

«Сегодня вы, Жуковский, превзошли все ожидания. Я знаю, вам было нелегко лично командовать этой командой».

«Это была честь, сэр».

«Я только что отдал приказы Таманской мотострелковой дивизии, Ченстоховской танковой бригаде, 112-й гвардейской ракетной бригаде, Варшавской артиллерийской бригаде, 96-му ИСТАР и 69-му полку тыла пересечь границу с Латвией».

«Понятно», — сказал Жуковский, удостоившись чести быть посвященным в такие подробности лично президентом.

Подразделения, упомянутые президентом, представляли собой самые элитные части Западного военного округа, цвет российской армии. Это действительно стало началом новой эры российской агрессии.

«Я хочу, чтобы вы вернулись в Санкт-Петербург, — сказал президент. — Вы станете связным ГРУ».

«Захват? А как насчёт Кирова, сэр?»

«Киров, — сказал президент, — что-то от меня скрывает. Я пока не понял, что именно, но обязательно пойму».

«Я немедленно организую транспорт, сэр».

«Не нужно. Я пришлю вам один из своих личных вертолётов. Киров встретит вас по приземлении».

«Для меня это большая честь, сэр».

«Мир, возможно, никогда не узнает о пролитой тобой сегодня крови, Жуковский, но я знаю это и сделаю все, чтобы твое имя вошло в историю как имя героя».

«Для меня большая честь служить Родине, сэр».

«Запомни этот миг, Жуковский. Это чувство возрождения России. Это вкус победы».

79

Лэнс осторожно двигался по лесу, пригибаясь к ветвям и тщательно ступая. Он точно знал, какие устройства будут установлены вокруг подобного объекта, и медленно двигался по изрытой колеями дороге, осматривая каждую веточку, каждую травинку, пока не наткнулся на первую растяжку.

Провод был присоединён к осколочной мине типа ПОМЗ, установленной на колышке на высоте 12 дюймов над землёй. Это было простое устройство – грубая гильза, содержащая стержень тротила весом 2,5 унции. Гильза была разрезана крест-накрест, что гарантировало её дробление на острые осколки при детонации. Радиус поражения мины составлял четыре метра, но отдельные осколки могли легко представлять смертельную опасность на больших расстояниях.

Эта мина, спрятанная в подлеске, была запрограммирована на детонацию при сбросе. Если кто-то наткнётся на неё и осознает, что она в опасности, он сможет оставаться неподвижным и позвать на помощь. Если человек будет достаточно неподвижен, а помощь подоспеет достаточно быстро, то существовала небольшая вероятность, что взрывное устройство удастся обезвредить.

Это была мера предосторожности на случай, если кто-то из наших заденет провод, что в таком лагере было гораздо вероятнее, чем нет.

Лэнс обогнул растяжку и прополз последние сто ярдов через кусты, пока не добрался до края лагеря. Раздался звук работающего генератора, и он также заметил признаки масштабных мер, принятых для маскировки лагеря с воздуха.

Он располагался в низине между двумя холмами, и он смог получить представление о его общей планировке, забравшись на дерево, возвышающееся над участком. Даже оттуда

Из-за близости палатки было трудно разглядеть.

Было несколько отдельных полян, все покрытые маскировочными сетками, подвешенными к деревьям. На каждой поляне стояла одна или несколько армейских палаток. Одна, вероятно, была казармой, другая – командной, а остальные предназначались для хранения вещей и снаряжения.

Судя по всему, в лагере находилось не более тридцати-сорока человек.

Генератор был включен, но, скорее всего, им редко пользовались из-за опасения выдать лагерь беспилотникам НАТО, которые внимательно следили за территорией.

Лэнс наблюдал за этим местом несколько минут — достаточно долго, чтобы составить представление о местоположении нескольких дежуривших охранников, а когда услышал звук двух российских вертолетов Ми-8, приближающихся с севера, спустился с дерева.

Первый вертолет был окрашен в глянцевый камуфляжный рисунок, стандартный для российских вооруженных сил, а второй имел серо-красно-синюю цветовую гамму, используемую для личного парка президента России.

Лэнсу также удалось распознать характерные квадратные окна и увеличенные внешние топливные баки на втором вертолете, которые указывали на то, что он был модернизирован для перевозки VVIP (очень-очень важных персон).

На секунду он задался вопросом, а не на борту ли сам президент.

Это было бы дерзко, но российский президент был известен своей склонностью к такому риску.

Несколько лет назад его сняли управляющим танком по замёрзшему озеру. А однажды он спустился по верёвке в глубокую расщелину внутри сибирского ледника.

Первый вертолёт был транспортным, и когда он приблизился, из палатки казармы вышли два отряда солдат и приготовились к посадке. Лэнс понимал, что, по всей вероятности, перед ним — те, кто ответственен за эту бойню.

Лэнс не собирался их отпускать. Как только этот вертолёт улетит отсюда, выследить всех, кто причастен к произошедшему, станет гораздо сложнее.

Он проверил оружие, предоставленное ему Гринфельдом: два бесшумных пистолета Glock 17 пятого поколения, штурмовую винтовку латвийского образца с 3-кратным оптическим прицелом и сорокамиллиметровый гранатомет.

Два вертолета приземлились на небольшой поляне за пределами лагеря, и Лэнс прокрался через лес к месту.

За исключением пилотов, оба вертолета были пустыми.

Они определенно были там для эвакуации солдат, ответственных за бойню.

Лэнс приготовился к атаке. Он намеревался дождаться, пока солдаты сядут в вертолёты, а затем, когда все будут в них, поразить их метко заложенной гранатой, но, наблюдая, он увидел нечто любопытное.

Пилоты обоих вертолетов, четыре человека, вышли и выгрузили какое-то оборудование, похожее на большой топливный бак.

Они установили его рядом с вертолётом и подсоединили резиновый шланг от верхней части бака к разъёму на корпусе самолёта. Затем они подошли к главному транспортному люку и немного отрегулировали запорный механизм. Лэнс находился примерно в ста ярдах от них и осторожно пробирался сквозь кусты, чтобы подобраться поближе.

Приблизившись примерно к пятидесяти ярдам, он увидел, что вертолёт был переоборудован таким образом, что пассажирская кабина была изолирована от пилотов. Окна также были заклеены чем-то, похожим на листы стальной пластины.

Что-то было не так.

Когда первые солдаты вышли из казармы к вертолету, пилоты встали у дверей и помогли им подняться на борт.

Лэнсу казалось, что они хотели убедиться, что мужчины проникнут на борт и останутся на нем.

Солдаты выглядели угрюмыми. Лэнс знал этот взгляд.

Они прошли интенсивный курс лечения, что неудивительно, учитывая поставленную перед ними задачу.

И Лэнс не сомневался в том, что с ними сейчас произойдет.

Лэнс знал, как устроен мир.

Он знал неумолимую логику российских военных.

Эти люди были инструментами.

Они были расходным материалом.

И они выполнили свою функцию.

За исключением небольшой группы командиров, они были единственными выжившими, кто точно знал, что произошло в деревне Зигури. В условиях отсутствия спутниковой связи и отключения внутренних сетей связи Латвии эти люди были единственными свидетелями.

В деревне были выжившие, но их рассказы были спутанными и хаотичными. Некоторые слышали русскую речь, другие видели только латышскую форму. Все, в ужасе,

были ошеломлены криками умирающих и лужами крови, которые текли по булыжникам на площади, словно дождевая вода.

В любом случае, Россия уже начала обеспечивать безопасность села и блокировать его. С началом вторжения любые свидетельства очевидцев будут подвергаться жёсткой цензуре.

Лэнс наблюдал, как мужчины садятся в вертолёт, и когда последний из них оказался на борту, пилоты закрыли дверь и заперли её, чтобы её нельзя было открыть изнутри. Затем они вошли в кабину и запустили двигатели. Двигатели ревели, но винты не вращались. Вместо этого из герметичного пассажирского отсека доносились крики.

Мужчины, должно быть, бились о стены отсека, потому что от движения сотрясался весь вертолет.

Секунды превращались в минуты, а вопли и крики становились всё громче и громче. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем люди замолчали. Прошло десять минут. Пилоты посмотрели на часы и выключили двигатели.

Когда они открыли дверь, внутри не было ничего, кроме трупов. Они дали воздуху проветриться, а затем вытащили тела, чтобы убедиться, что они мертвы.

Лэнс увидел, что кожа на лицах и руках мужчин была розовой, как ветчина.

80

Лэнс минуту наблюдал за пилотами, а затем открыл по ним огонь из пистолетов с глушителем, убив всех четверых.

Он направился к тому, что, по его мнению, должно было быть палаткой управления, уже зная, где будет охрана. Поскольку все виновники резни уже погибли, охранять это место оставалось совсем немного.

Двое солдат сидели на караульном посту у казармы, обложенные мешками с песком. Они спокойно курили сигареты и не обращали внимания ни на что.

Еще двое стояли у командной палатки на следующей поляне.

Лэнс выхватил гранату из гранатомёта и бросил её в пост охраны. Когда она взорвалась, он метнулся на следующую поляну и открыл огонь из штурмовой винтовки по двум мужчинам, стоявшим у командной палатки.

Он продолжал двигаться, пробираясь по полянам сквозь кусты и подлесок против часовой стрелки.

Из палатки казармы выбежали ещё четверо охранников, и Лэнс решил, что на этом, должно быть, с людьми в лагере покончено. Охранники понятия не имели, где находится Лэнс, не знали, атакуют ли их с воздуха или с земли, один человек или сотня, и Лэнс убил первого из них двумя выстрелами в туловище. Тот упал на землю, и трое других открыли огонь в его сторону.

Лэнс упал на землю и выстрелил гранатой.

Затем он отступил примерно на пятьдесят ярдов в кусты, мимо того места, где ранее обнаружил растяжку. Он укрылся за стволом упавшего дерева и стал ждать приближения солдат.

В тот момент, когда ведущий задел провод, он замер.

Остальные посмотрели на него, и на их лицах отразился ужас.

«Не двигайся», — сказал один мужчина.

Лэнс поднялся со своего места и застрелил человека, который задел провод. Все трое оказались под взрывной волной.

Лэнс вернулся в лагерь как раз вовремя, чтобы увидеть грузного мужчину, полураздетого, с бледной кожей и животом, бегущего к президентскому Ми-8.

вертолет.

«Стой!» — крикнул Лэнс.

Мужчина понял, что его время пришло. Он остановился и поднял руки. Он стоял спиной к Лэнсу, но, казалось, знал, кто стоит за ним.

Его брюки были расстегнуты, а когда он поднял руки вверх, они упали ему на лодыжки, обнажив пару белых хлопчатобумажных трусов.

Неосознанно он попытался их поднять, но Лэнс сказал: «Не двигайся».

Мужчина снова поднял руки вверх.

«Повернись», — сказал Лэнс.

Мужчина обернулся. Перед его туники был расстёгнут, как и пуговицы рубашки, и, за исключением белых хлопковых трусов, каждый дюйм его одежды был забрызган кровью.

«Вы Олег Жуковский», — сказал Лэнс.

«А вы — Лэнс Спектор», — сказал Жуковский.