Их не волновало это предупреждение, но он должен был убедиться.

«Военные уставы двухсот стран, включая Россию, — сказал он, — насчитывающие два столетия, называют то, что мы собираемся сделать, военным преступлением».

Жуковский понизил голос: «Итак, кто не хочет участвовать, выходите вперёд».

Никто не пошевелился.

Это было неудивительно.

Он уже показал им, что случается с теми, кто отступает.

Он разгрузил у них на глазах целый самосвал трупов.

Они не были глупыми.

Они знали, что он им предлагает.

«Последний шанс, — сказал Жуковский. — Выйдите сейчас, или молчите вечно».

Никто не пошевелился.

«Потому что, господа, если кто-то из вас откажется от операции после её начала, наказание будет вынесено не вам, а вашим семьям, оставшимся дома. Вашим родителям, братьям и сёстрам, вашим девушкам, всем, кого вы когда-либо любили. Я правильно понял?»

Его внимание привлек человек, стоявший перед ним.

«Похоже, вам есть что сказать», — сказал Жуковский.

К удивлению Жуковского, мужчина шагнул вперед.

Жуковский не мог в это поверить.

«Вы отказываетесь от миссии?» — сказал он.

Мужчина не издал ни звука, но едва заметно кивнул головой.

Жуковский понимал, что в этот момент настроение группы может измениться. Моральный дух — дело тонкое.

«Ты непатриотичная свинья», — сказал Жуковский, выхватил табельное оружие из пальто и выстрелил человеку в череп.

Мужчина упал на колени, а затем упал лицом в снег.

«Господа, — сказал Жуковский оставшимся солдатам, — то, что вы собираетесь сделать, уже не вернуть. Мы на войне. Не заблуждайтесь. И ваши сегодняшние шаги — это начало пути России к возвращению всей славы, утраченной в прошлом. А теперь — вперёд!»

73

Прохнов прислонился к борту своей машины и глубоко затянулся сигаретой. Он остановился на обочине дороги на небольшом возвышении, откуда открывался вид на полосу леса, тянущуюся к востоку от деревни Зигури, к границе. В бинокль он видел только деревья, даже с прибором ночного видения, но знал, что они скоро появятся.

Жуковский лично переправил через границу два отряда людей, переодетых в латышскую форму.

По словам Кирова, он был компетентным командиром и человеком, которому можно было доверить выполнение поставленной задачи. После того, как латвийские наблюдательные пункты были оставлены, а американский спутник «Keyhole» был скомпрометирован, Жуковскому ничто не мешало.

Вся связь по всей стране была прервана, так что даже если бы кто-то их сейчас увидел, он бы мало что мог сделать. Даже единственный полицейский в деревне был мёртв.

Наступил рассвет, и на востоке нижняя часть облаков окрасилась в красноватый оттенок.

Когда первые лучи света начали пробиваться сквозь деревья, Прохнов увидел нечто особенное: два отряда по двенадцать человек в каждом. Они ехали на ГАЗ «Тигр», российском аналоге внедорожников «Хаммер».

Они были вооружены штурмовыми винтовками Heckler & Koch G36 под патрон 5,56 НАТО. У каждого было два магазина на тридцать патронов, но бойцы также имели при себе барабанные магазины C-Mags на сто патронов. Винтовки представляли собой компактный вариант карабина, тот самый, что использовался латвийскими сухопутными войсками.

Помимо G36, каждый солдат также был вооружен пистолетом-пулемётом Heckler & Koch UMP ( Universale Maschinenpistole). Это был стандартный пистолет-пулемёт латвийской армии под патрон 9x19 мм Parabellum. Всё оружие было разработано так, чтобы можно было проследить его историю до латвийской армии.

Они также несли 40-миллиметровые гранатомёты Heckler and Koch и вариант M2 Carl Gustavs, чей 84-миллиметровый снаряд мог уничтожить любой танк латвийской армии. Маловероятно, что они понадобятся, но на всякий случай они были под рукой.

Прохнов не мог не заметить, что оружие было в основном немецкого производства. Канцлер Германии яростно протестовал против этого зверства, и всё же именно немецкие заводы поставляли оружие.

Население деревни Зигури составляло более тысячи человек. В шокирующе короткие сроки резня была завершена. Фотографии были разосланы во все газеты и издания мира, и у России появился повод для самого быстрого вторжения в её истории.

К полудню того же дня танки 2-й гвардейской Таманской мотострелковой дивизии будут в центре Риги. Из-за беспорядков, протестов и отсутствия связи страна окажется на коленях.

Киров уже разместил на границе корреспондентские группы из Москвы и Санкт-Петербурга. Как только бойня завершится, они хлынут в Зигури, и их версия событий станет первой, а точнее, единственной, попавшей в международные СМИ в этот критический момент.

Их отснятый материал распространился бы по всему миру ещё до того, как латвийским журналистам разрешили бы приехать на место событий. Но даже когда местные съёмочные группы прибыли, они смогли бы передать только то, что уже транслировали русские.

Что сотни этнических русских были убиты людьми в латышской форме.

К тому времени Россия уже овладела бы столицей, а президент продемонстрировал бы миру, что он воссоздает СССР.

Это было бы самым большим «да пошло оно нафиг» Западу со времен 11 сентября.

Запад привык к победам. Разгром нацистской Германии. Капитуляция Японской империи. Распад Советского Союза на следующий день после Рождества 1991 года.

Запад на самом деле не знал, что такое поражение.

Это был их первый горький вкус.

И это было бы только начало.

Россия поднималась.

Китай поднимался.

НАТО находилось в упадке.

Даже американцы были к этому готовы. Они устали платить по счетам, обеспечивать безопасность всего мира.

Работающий на фабрике в Мичигане, фермер в Оклахоме — какое ему дело до безопасности Латвии, места, которое он никогда не увидит и не сможет найти на карте?

Поддержка НАТО более слабых государств была отклонением от законов природы.

Будущее принадлежит сильным.

Пришло время слабым увянуть и умереть.

74

Жуковский и его люди встретили Прохнова к востоку от деревни.

Жуковский подошёл к нему и отдал честь. Немец нерешительно попытался ответить ему тем же, а затем затянулся сигаретой.

«Всё готово?» — сказал Жуковский.

Немец кивнул. «Единственный полицейский в городе мёртв», — сказал он по-русски.

Жуковский кивнул и повернулся к своим людям. Это был момент, которого он ждал. Момент, когда он узнает, из чего они сделаны.

«Многие говорят, — сказал Жуковский, — что наша страна приходит в упадок. Они говорят, что нас лишили сил. Они говорят, что огонь выбили из наших внутренностей».

Он посмотрел на них, посмотрел им в глаза и ничего не увидел.

Он потратил месяцы, чтобы измотать их.

Их пытали.

С ними обращались жестоко.

А когда эта миссия будет выполнена, их перережут, как скот.

Они уже наслушались его слов.

Пришло время отдать приказ.

«Ладно, ребята, — сказал он. — Мне нужна тысяча трупов на улицах этой деревни. Мужчин, женщин, детей. Никакой пощады. Вы меня понимаете?»

Они отдали честь, но не дали никакого представления о состоянии своих мыслей.

«Мне всё равно, кого вы убьёте, — сказал он. — Просто разложите их по полкам. Тысяча трупов».

Он посмотрел на Прохнова и понял, что теперь, когда время пришло, даже он выглядел бледным. Резня – дело непростое. Тактически это было похоже на стрельбу по рыбе в бочке, но психологически это играло с людьми в игре.

У Прохнова был такой вид, будто он только что увидел привидение, а сигарета, висевшая у него во рту, упала на землю недокуренной.

«Окружите город, — сказал Жуковский. — Начните с окраин и продвигайтесь к центру. К тому времени, как вы доберётесь туда, на площади будет толпа».

Он посмотрел на мужчин и попытался понять их мысли.

Выполнят ли они приказ?

Сделают ли они это?

«Браво, объезжай деревню и подходи с запада. Перекрой дорогу на Лиепну. Ни одна машина не проедет. Слышишь? Используй гранатомёты, чтобы перекрыть дорогу, если понадобится. Чарли, разделись и займи север и юг. Я хочу, чтобы Плешова и лесная дорога были отрезаны».

Он посмотрел на немца.

«Прохнов, мы с тобой пойдём с востока. Отнесись к этому как к спорту. Тебе так будет легче».

Прохнов слабо кивнул.

«Никому не входить, пока не услышите выстрелы», — сказал он.

Руководители команд ждали с побледневшими лицами, не дрогнув.

«Иди», — сказал Жуковский.

Мужчины развернулись и пошли пешком вниз по склону к деревне.

Они действовали в условиях полной радиотишины, но операция была настолько простой, что это не имело значения.

Жуковский проводил их взглядом, а затем повернулся к Прохнову.

«Прохнов, — сказал Жуковский, — с тобой все в порядке?»

Прохнов непонимающе посмотрел на него.

«Я думал, у немца живот покрепче».

«Людей очень много, — сказал Прохнов. — Я не был готов».

«Это пустяк, — сказал Жуковский. — Капля в море. Во времена твоего деда это проделали бы десять раз, не моргнув глазом».

«Наверное, сегодня не день моего дедушки», — сказал Прохнов.

«Чепуха, — сказал Жуковский. — Каждый день — как через день. Неважно. Одно и то же небо. Одно и то же солнце и луна. Одни и те же бесы в сердцах людей».

«Не знаю», — сказал Прохнов. «Я думал, что знаю, но теперь, когда это произошло, я уже не знаю».

«Чепуха, — сказал Жуковский. — Оставайтесь со мной. Я покажу вам, как это делается».

Прохнов ничего не сказал.

Солнце освещало верхушки деревьев, и Жуковский видел, как деревня оживает. Он закурил и протянул пачку Прохнову.

Прохнов взял одну, а Жуковский закурил.

Они курили молча.

Остальным командам не потребовалось много времени, чтобы занять позиции. Жуковский докурил сигарету и пошёл вниз по склону к ближайшей ферме.

Он первым откроет огонь, и его выстрел станет сигналом к началу убийства.

Всё это заняло бы не больше тридцати минут. Убить тысячу человек, когда они лежали перед тобой голыми, оказалось на удивление легко.

Он оглянулся через плечо и увидел, что Прохнов его не преследует.

«Эй, Герман», — крикнул он в ответ.

Прохнов ничего не сказал.

«Ты не пойдешь?»

75

Прохнов чувствовал себя так, будто его ноги приросли к земле. Он знал, что должен последовать за Жуковским. Он знал, что будет вечно жалеть об этом, если не сделает этого.

Он не был каким-то наемником, солдатом удачи, сражающимся за тех, кто больше заплатит.

Он был истинно верующим.

Он верил в то, что здесь сегодня делалось, и знал, что это необходимо.

Он верил, что если всё пойдёт по плану, это изменит мир. Как и первые восстания Коммунистической революции.

Ничто не менялось без пролития крови. Кровь невинных орошала почву истории.

И все же он не мог пошевелиться.

«Ну же, — крикнул Жуковский. — Я никогда не считал тебя немецким трусом».

Но даже это не заставило Прохнова пошевелиться. Он был человеком, который убил больше людей, чем мог сосчитать, но когда раздались первые выстрелы, он вздрогнул.

Его глаза наполнились слезами.

И дело было не в холоде.

Он наблюдал за всем, что можно было увидеть: за тем, как солдаты из других команд входили в деревню, заходили в дома.

В домах уже зажигался свет. Люди вставали. Из труб выходили тонкие струйки дыма и поднимались в воздух.

неподвижное небо.

Некоторые люди уже были на дорогах, в полях или на площади в центре города.

Выстрелы начались с прерывистых импульсов, похожих на звук запуска двигателя старого мотоцикла.

Одно ружье.

Жуковского.

Он использовал пистолет-пулемёт. Он стрелял девятимиллиметровыми пулями, словно вода из садового шланга.

И тут в ход пошли остальные орудия.

А потом граната.

А потом крики.

Сначала он услышал крик только одной женщины. По голосу он понял, что она пожилая. Она находилась в ближайшем из фермерских домов, в том самом, куда зашёл Жуковский.

И едва начав, она тут же остановилась.

Ее крик ознаменовал начало, стал предвестником, и через несколько секунд со всех концов деревни послышались еще сотни криков.

Крики и автоматные очереди прерывались периодическими взрывами, вызванными гранатомётом, а однажды – выстрелом из «Карла Густава» по машине, пытавшейся скрыться. Снаряд прорезал бок машины, словно нож, и пассажиры выползали, словно жертвы напалма.

Вдвоём они без труда достигли бы жуткой квоты Жуковского в тысячу трупов. Люди выбегали на улицы, на пути солдат, словно надеясь их спасти. Даже если бы они хотели быть расстрелянными, это было бы проще.

Прохнов никогда бы не предположил, что в таких скромных домах живет так много людей.

Он видел, как целая семья — мужчина, женщина и четверо детей — погибла в едином огненном клубе.

Он увидел, как сзади на одну из команд набросились трое мужчин. Они были всего в десяти футах от ближайшего солдата, когда он, почти неторопливо обернувшись, сразил их.

По мере того, как солдаты продвигались по главной улице, становилось ясно, что происходит эффект концентрации. Все, кого не расстреляли сразу, инстинктивно бежали к площади в центре деревни, где, как им казалось, собравшаяся толпа защитит их.

Этого не произошло.

Это стало ясно, когда площадь заполнилась людьми, и они поняли, что все пути к отступлению перекрыты.

Некоторые жители деревни оказали сопротивление. У некоторых были охотничьи ружья, у других пистолеты, у некоторых дробовики, но они не могли сравниться с людьми Жуковского.

Их боеприпасы не справились с поставленной задачей.

Да и не было у них такой цели.

Любое сопротивление было быстро подавлено.

К тому времени, как отряды собрались на площади, большая часть деревни уже собралась там, съежившись, словно овцы в загоне. Многие были одеты лишь частично, и, жмясь друг к другу в поисках тепла и защиты, они дышали в холодном воздухе, словно туман над озером.