"И?"

«Это не сработало».

«Что значит, не сработало? Это же УВЧ. Надёжно, как скала».

«Это не сработало», — снова сказал Гринфельд.

«Должно быть, это твое блюдо», — сказал Лэнс.

«Вот почему я не связал всё воедино», — сказал Гринфельд. «Я подумал, что раз наша антенна не работает, значит, и связь тоже. Но, как я уже сказал, УВЧ-связь

Поступает совершенно на другом блюде. На это блюдо никто не нападал.

Лэнс покачал головой. Это было бессмыслицей.

«Подождите», — сказал он. «Зачем вам здесь УВЧ-радиостанция Keyhole? Она вам не нужна».

«Мы находимся прямо на пороге России, — сказал Гринфельд. — Именно из-за ситуации, которую вы только что описали, у нас и появилась такая возможность».

«Но Keyhole — не местный сервис», — сказал Лэнс. «Четыре спутника покрывают весь земной шар. Если проблема не в вашей тарелке…»

Он подождал немного, чтобы до него дошел смысл собственных слов, а затем увидел, что заставило Гринфельда так внезапно побледнеть.

«Если Keyhole не работает…», — сказал он.

«Если это происходит здесь, — сказал Гринфельд, — то это происходит и во всей Европе».

«Он упал на четверти земного шара», — сказал Лэнс.

«Что означает…».

Лэнс покачал головой. «Сейчас мы ничего не можем с этим поделать», — сказал он. «Просто сосредоточься на налаживании связи, а потом сообщи Роту, что вторжение вот-вот начнётся у деревни Зигури».

«Они действительно идут», — сказал Гринфельд.

Лэнс кивнул. «Они действительно идут», — сказал он.

71

К тому времени, как Прохнов прибыл в деревню Зигури, до рассвета оставалось всего несколько часов. Он объехал деревню, проверяя отсутствие военных, затем заехал на деревенскую площадь и остановился.

Деревня его нисколько не интересовала.

Она была похожа на тысячу других деревень в дюжине других стран. Площадь в центре, церковь, один-два бара, отель.

Было уже поздно, но вокруг бара всё ещё толпились мужчины. Они были очень пьяны и шатались по заснеженному тротуару, выкрикивая друг другу всякие неприятные слова.

Женщин не было.

На площади у фонтана сгрудились гуси. Прохнов подумал, не странно ли, что они не улетели зимовать в более гостеприимные места, но не смог ответить.

Он вытащил из бардачка пистолет с глушителем и вышел из машины.

Снег приятно хрустнул под его ботинком.

Он оглядел площадь, чтобы увидеть, обращает ли кто-нибудь на него внимание.

Они не были такими.

Снег на земле был девственно чист, всё было белым и белым. Люди ещё не успели оставить на нём следы.

Он пошёл прочь от площади, прочь от бара, по главной улице деревни. По мере того, как мужчины удалялись, вокруг становилось неестественно тихо.

Киров рассказал ему о планах этого места, и, идя по снегу, он представлял, как всё белое превращается в красное.

Вся эта тишина сменилась криками.

«Это не было бы так уж странно», — сказал он себе.

Нет, если взглянуть на вещи достаточно долго.

Массовые убийства в этом регионе случались и раньше.

Даже не так много лет назад.

В той деревне теперь были живы люди, которые были свидетелями произошедшего ранее.

Ничто под солнцем не ново. Всё это уже было когда-то.

И ничего из задуманного Кировым, там уже не было сделано. Это уже делали и советские, и немцы, и даже сами латыши.

Приказы, которые ему отдавали, были стары, как сам человек.

Прохнов был солдатом. И десятки тысяч людей до него, таких же, как он, выполняли приказы, подобные тем, что получал он.

«Всё, что должно произойти, уже случалось», — сказал он себе, подходя к полицейскому участку. Над входной дверью горела единственная лампочка, но он не стал к ней подходить, а обошёл здание сзади. «И всё, что было раньше, повторится снова».

Он мог указать на конкретные случаи, чтобы показать, что его действия были лишь продолжением того же самого. Он ничем не отличался от солдат, пришедших до него. Все они делали то же, что и он.

Неподалеку от того места, где он стоял, в течение одной недели в конце ноября 1941 года такие же немцы из айнзацгруппы А, как и он, при помощи латышской вспомогательной полиции из команды Арайса, выгрузили тысячу немецких евреев из поездов, прибывших прямо из Рейха.

Они повели евреев в лес, известный как Румбула.

В тот день, как и сегодня, командиры привели в команду человека со стороны. Сегодня это был Прохнов.

В тот день это был человек по имени Фридрих Йекельн.

Оба показали себя умелыми убийцами, хотя Еккельн убил больше, чем Прохнов мог себе представить. В ходе жестокой и эффективной резни на Украине, известной как Бабий Яр, Еккельн, имея всего пятьдесят человек, без каких-либо происшествий убил тридцать тысяч евреев.

По сравнению с этим, то, что произошло здесь, в Зигури, было просто детской забавой.

Прохнов не руководил бойней, которая должна была здесь произойти, эта честь выпала на долю человека по имени Олег Жуковский из Первого управления ГРУ в Москве.

Прохнов был там просто для облегчения ситуации.

Чтобы убедиться, что всё идёт по плану.

Но, как и Йекельн до него, Прохнов понимал необходимость уделять внимание практическим вопросам.

Чтобы расправа прошла гладко, Жуковскому нужно было прибыть до рассвета, до того, как деревня оживет, а люди придут в себя.

Нужен был элемент неожиданности.

Как и было положено.

Когда был порядок, люди подчинялись почти любым приказам.

Йекельн все спланировал.

Он знал, что расстояние, которое ему нужно было пройти, составляло восемь километров.

Он знал, что в ноябре в Латвии у него будет около восьми часов светлого времени суток, чтобы выполнить свою тяжёлую работу. Он разделил евреев на группы и позаботился о том, чтобы по пути их следования стояли солдаты, чтобы не допустить побега.

Когда они прибыли в лес, их уже ждали шесть больших ям – братских могил, вмещавших двадцать пять тысяч тел. Ямы были вырыты уровнями, подобно перевёрнутым пирамидам, с более широкими уровнями наверху и тропой, ведущей вниз. Таким образом, жертв можно было спускать в ямы, на уровень, где их должны были похоронить.

Прохнов сомневался, что Жуковский планировал всё до такой степени, но, с другой стороны, ему и не нужно было быть таким аккуратным. Его задача заключалась в том, чтобы устроить злодеяние, которое привлечёт внимание всего мира. Российские телевизионщики следовали за ним, снимая последствия резни и утверждая, что её организовало латвийское правительство.

Жители этой деревни были русскими.

Никто не поверит, что российская армия вторглась в Латвию, чтобы убивать этнических русских.

Удивительно, как много людей можно было убить и как легко это сделать, если все было заранее спланировано.

Всего с двенадцатью бойцами айнзацгруппы Йекельн сумел убить тысячи людей за восемь часов светового дня. Все эти двенадцать человек были немцами.

Ни один латыш не был выбран.

Считалось, что им не хватает необходимых навыков.

Чтобы сэкономить боеприпасы, жертв убивали одной пулей в затылок. Для этого требовались «Genickschußspezialisten» (специалисты по выстрелам в шею), и Йекельн использовал людей, которым доверял.

Двенадцать немцев.

Это все, что ему было нужно, и это все, что он использовал.

Расправа была совершена с помощью системы «сардинной упаковки». Она была жестокой, поскольку жертвам приходилось ложиться прямо на убитых непосредственно перед ними.

Но это избавило людей Йекельна от тяжелой работы по перемещению тел в могилы после смерти.

Чтобы создать видимость отрицания, если бы массовые захоронения когда-либо были обнаружены, последним шагом стало обстреливание тел из российских автоматов.

Прохнов вошел в полицейский участок через заднюю дверь, и над его головой зазвенел маленький колокольчик.

Разбуженный звуком, сонный офицер в форме поднял взгляд от своего стола.

«Могу ли я вам помочь?» — спросил он по-латышски.

«Я думаю, ты сможешь», — сказал Прохнов, вытаскивая пистолет.

Полицейский просто взглянул на пистолет и вздохнул, словно его тучную массу сдули булавкой.

«Как тебя зовут?» — спросил Прохнов.

Мужчина пожал плечами, словно не знал ответа. «Зачем вам знать моё имя?» — спросил он.

Казалось, он смирился со своей участью.

Как будто его это не удивило.

Как будто он знал то, что знал Прохнов.

Что все, что произошло в прошлом, может произойти снова, и действительно произойдет снова.

Прохнов тихонько рассмеялся, в основном про себя. «Наверное, мне просто любопытно», — сказал он.

Полицейский глубоко и грустно вздохнул. «Меня зовут Баскин», — сказал он.

«Баскин», — повторил Прохнов.

«Почему ты здесь?» — спросил Баскин.

«Ты знаешь, почему я здесь».

«Нет», — сказал Баскин, не отрывая взгляда от ствола пистолета. «Не знаю».

«Знаешь», — снова сказал Прохнов.

«У тебя акцент, — сказал Баскин. — Ты немец».

«Да», сказал Прохнов.

«Что здесь делает немец?»

«Только то, что уже было сделано раньше».

«Понятно», — сказал Баскин.

В его голосе звучала уверенность. Как будто, проработав всю жизнь медлительным жандармом, он всегда знал, что этот день настанет.

«Ты немец, — сказал Баскин, — но работаешь на русских».

«Да, я так считаю», — сказал Прохнов.

Баскин кивнул. Очень грустно он сказал: «Знаете, мы все русские в этой деревне. Старики даже по-латышски не говорят».

«Вот почему вас и выбрали», — сказал Прохнов. «Именно поэтому».

У Баскина не было времени кивнуть, чтобы признать жестокий факт того, что должно было произойти, потому что Прохнов нажал на курок, и пуля попала ему прямо между глаз.

72

До рассвета оставался всего час, когда Жуковский наконец получил приказ действовать. Он был в ярости от того, что ему пришлось потратить ночь впустую.

Киров не был военным. Он не понимал последствий подобных задержек.

Люди Жуковского всю ночь сидели без дела, теряя концентрацию.

Это может стать решающим фактором между успехом и провалом такой миссии.

Они были лучшими из лучших, но такая работа по разделке туши требовала особого склада ума.

Их переправляли через границу в фальшивой латвийской форме.

Они собирались убивать мирных жителей – этнических русских, своих соотечественников, женщин и детей. Они все знали, что это бесчестная миссия. Они знали, что это жестокая миссия.

Зло.

И Киров просто дал им целую ночь, чтобы посидеть и подумать об этом.

Если они не выполнят миссию, это будет вина Кирова.

Он приказал своим людям выстроиться перед машинами и приготовиться к выступлению. Они стояли, выпрямившись, в своей жёсткой латышской форме, выстроившись на холоде, и дышали облачками.

Раздобыть форму было непросто. Пару недель назад её украли у латвийской прачечной в Риге. Тогда Киров приказал сжечь прачечную дотла, чтобы невозможно было узнать, пропала ли какая-нибудь форма.

«Ладно, ребята!» — рявкнул Жуковский. «Я знаю, вы недоумеваете, что вы делаете в иностранной форме, и я не собираюсь вам лгать. Гаагская конвенция объявляет ношение фальшивой формы военным преступлением».

Он посмотрел на людей. Он знал, что не говорит им ничего нового. Им было плевать на Гаагскую конвенцию. После подготовки, которой он их только что подверг, они должны были быть готовы нарушить все правила войны, все законы человека и Бога, все протоколы всех уставов, если бы он им приказал.

Это была пустая трата времени.

Киров лично всё организовал после их возвращения. Никаких празднеств. Никаких распитий пива и музыки.

Их собирались травить газом в задней части вертолета.

Жуковский не мог сказать, что они заслуживали лучшего, они собирались совершить злодеяние в масштабах, которых Европа не видела десятилетиями, но он все равно чувствовал преданность им.

Они были его творением.

«Сегодня мы совершим военное преступление, — сказал он. — Преступление против человечности».

Они знали, что это произойдёт. Их лица не выдали даже малейшей реакции.

«После возвращения с этой миссии вы все станете офицерами Главного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации».

Их лица были неподвижны, как статуи.

«И именно на этом я хочу, чтобы вы сосредоточились, пока мы выполняем наши приказы».

Он помолчал, полез в карман за пачкой сигарет.

«Вы больше не будете зелёными новобранцами, — сказал он. — Вы станете закалёнными людьми. Проверенными людьми. Западный военный округ сразу же начнёт полагаться на вас, и, учитывая операцию, которую мы возглавляем, не будет преувеличением сказать, что в ближайшие месяцы, господа, вы сделаете карьеру. Станете героями. И сколотите состояние».

Он подошел к ним поближе.

«Мы собираемся начать полномасштабное вторжение в Латвию, члена НАТО, и хотя это может показаться действием, способным развязать Третью мировую войну, наше руководство решило, что Запад не ответит силой. Для нашей страны, для нашей Родины это означает следующее:

что мы собираемся приступить ни много ни мало к полному воссозданию СССР во всей его былой славе».

Он сунул сигарету в рот и начал осматривать мужчин с близкого расстояния.

«И именно в знак признания исторического характера этой миссии я собираюсь сделать то, чего никогда раньше не делал».

Он закурил сигарету и выпустил в них дым.

«Я дам тебе единственный шанс отказаться от миссии».

Они были такими молодыми. Некоторые из них даже не успели побриться.

«Я не извиняюсь за это, господа, но эта миссия покажется вам отвратительной. В Гаагской конвенции используется слово « вероломство». Знаете ли вы, что означает слово «вероломство» ?»

Ни один из них не пошевелил и мускулом.

«Это предательство, господа. Это обман. Это неверность».

Он видел, как эти люди мучили животных. Он видел, как они казнили пленных.