Этот туннель был частью обширной сети, построенной нацистами в рамках подготовки к созданию новой столицы Германии, которую Гитлер назвал Германией. Город так и не был построен, но часть фундамента была заложена, и нынешний туннель простирается под тем, что должно было стать Аллеей Великолепия – пятикилометровой магистралью, которая должна была стать центральной осью города.

Прохнов стоял на стальных ступенях, соединявших камеру с туннелем наверху. Под ним находилась камера, построенная для дренажного и вентиляционного оборудования. Оборудование так и не было доставлено, а вокруг стен были сложены большие плиты шведского гранита. На одной из этих плит, раскинув руки и ноги, лежала Татьяна Александрова, прикованная за лодыжки и запястья к железным кольцам в скале.

Он бросил сигарету ей в лицо, и она приземлилась рядом с её шеей. Должно быть, она обожглась, потому что она резко отпрянула, судорожно хватая ртом воздух.

Она попыталась встать, но не смогла.

Прохнов сам её обездвижил. Её раны были перевязаны и обработаны.

Киров ясно дал понять, что её нужно вернуть в Россию живой. Но прежде чем это произойдет, Прохнов был уполномочен допросить её. Киров хотел точно знать, насколько подробной информацией о его планах на Балтике располагает Рот. Пока Прохнов не убьёт Татьяну, он мог делать с ней всё, что захочет.

«Ты не спишь», — сказал Прохнов, спускаясь по ступенькам.

Помещение напоминало подземную каменоломню или склеп, и, за исключением нескольких геодезистов советских времен и агентов КГБ и ГРУ, которые позже завладели им, никто не бывал там с последних дней войны.

Большая часть комплекса была затоплена водой, хотя эта часть была осушена, и сам Прохнов исследовал её настолько, насколько это было возможно. Он сомневался, что в живых остался кто-то, кто знал туннели так же хорошо, как он. Он даже наткнулся на тайные хранилища нацистских сокровищ, картин и других произведений искусства, конфискованных или украденных у берлинских евреев во время войны.

«Где я?» — спросила Татьяна.

Она говорила по-английски, но Прохнов знал, что скоро это изменится.

В его руке был металлический портфель, а внутри портфеля находилось несколько флаконов с самыми передовыми и экспериментальными сыворотками правды, имеющимися в распоряжении ГРУ.

После этого она не сможет сопротивляться его допросу. Она будет настолько невменяема, что он сможет приказать ей покончить с собой, и она подчинится. Пытки будут не нужны.

Прохнов медленно подошел к ней и устроил затянувшееся представление, открывая портфель, вынимая флаконы, извлекая содержимое одного из них длинным шприцем и поднимая его перед светом, чтобы проверить его содержимое.

«Кто ты?» — спросила Татьяна.

«Думайте обо мне, — сказал Прохнов, — как о друге друга».

«Какой друг?» — выплюнула Татьяна.

«Конечно, Яков Киров».

Она отвернулась от него, но это ничего. Скоро они будут разговаривать, как влюблённые.

Он схватил её за руку и глубоко вонзил шприц в бицепс. Она не отреагировала, но он знал, что сыворотка скоро подействует.

Она оглядела комнату, ища пути к спасению, и её движения стали тяжелее и менее скоординированными по мере того, как сыворотка начинала действовать. Он

она практически видела, как шестеренки ее разума замедляются, сначала она смотрит на стальной вентиляционный канал, затем на лестницу, по которой он только что спустился, прежде чем достичь точки, где она просто рассеянно смотрит в потолок над собой.

У неё не было ни единого шанса сбежать. Кандалы на её лодыжках и запястьях были вбиты в гранит ещё во время войны, видимо, Прохнов был не первым, кто использовал эту камеру как комнату для допросов, и если восемьдесят лет не помогли им ослабить хватку, то и слабое сопротивление Татьяны не должно было этого сделать.

«Ну и ну», — сказал Прохнов. «Посмотри на себя, какая красотка, раскинулась вот так.

Признаюсь, я всегда питал симпатию к женщинам в кандалах.

Она промолчала. Сыворотка проникала в её нервную систему, в нейромедиаторы мозга. Скоро она начнёт нести такую невнятную чушь, что ему придётся её заткнуть.

Пока он ждал, он выкурил сигарету, а затем попробовал еще раз.

«Татьяна Александрова, — сказал он, обходя её так, чтобы она могла видеть его лицо. — Ты меня помнишь? Я твой друг».

Она посмотрела на него, и он увидел в её глазах замешательство. Допрашивать кого-то с помощью этих сывороток, на самом деле, не требовало большого мастерства. Она пока не верила всему, что он говорил, но она добьётся этого.

«Вы только что рассказывали мне, с кем встречались в баре в Кройцберге», — сказал он.

На её лице отражалось выражение глубокой сосредоточенности. Она изо всех сил сопротивлялась ему, но человеческий мозг подчиняется определённым правилам, и учёные в государственной лаборатории в Свердловске десятилетиями искали способы преодолеть сопротивление допросам. Долго она не сможет сопротивляться.

«Я бы вам этого не сказала», — сказала она.

Прохнов улыбнулся. Он положил руку ей на шею и начал сжимать, сначала слегка, но достаточно, чтобы она поняла, на что он способен.

«Вы встречались со своим другом из Риги», — сказал он.

Она покачала головой, и он сжал её сильнее. Страх и недостаток кислорода усилили действие сыворотки. Он сжимал её всё крепче и крепче, глядя ей в глаза, пока сжимал.

«Вы встречались со своей подругой Агатой Зариной, латвийской сотрудницей полиции».

«Я бы никогда тебе этого не сказала», — повторила она, хватая ртом воздух, ее разум с трудом пытался удержаться за реальность.

«Да, вы бы так поступили», — сказал Прохнов, сжимая руку все крепче и крепче.

«Я тоже твой друг. Тебе нужна моя помощь. Если ты мне не скажешь, она пострадает».

«Ты мне не друг», — выдохнула она.

На лице Прохнова промелькнула презрительная усмешка. Он был удивлён. Он никогда не видел, чтобы кто-то проявлял такую устойчивость к препарату. Физически препарат действовал. Её зрачки были настолько расширены, что вся радужная оболочка почернела. Она моргала так медленно, что напоминала замедленную видеозапись. Он проверил её пульс, и он был около тридцати.

«Скоро прибудут остальные», — сказал Прохнов. «Они придут вас спасать».

«Спасите меня?» — сказала Татьяна.

«Всё верно, — сказал Прохнов. — Они любят тебя, Татьяна. Они идут тебя спасать».

«Лэнс придет?»

«Лэнс?»

«Лэнс Спектор».

«Всё верно. Лэнс Спектор идёт. И остальные».

Ему нужно было быть осторожным. Её разум стал настолько податливым, что любое его слово становилось новой реальностью. Если он посеет слишком много семян, невозможно будет отличить то, что исходит от неё, от того, что посеял он.

«Лорел тоже придет?» — спросила Татьяна.

«Всё верно», — сказал Прохнов, — «в условленное место».

«К месту?»

Он ничего не сказал. Каждый раз, когда он высказывал какое-либо предположение, это побуждало её к размышлениям, но также создавало опасность того, что она начнёт воображать то, что он хотел, чтобы она думала.

Он не мог рисковать испортить эту деталь. Ему нужно было, чтобы она была настоящей.

«Седрик им поможет», — сказала Татьяна.

«Седрик?» — спросил Прохнов, наклоняясь к ней ближе.

Он сжал её шею так сильно, что она чуть не задохнулась. Если он перейдёт черту и убьёт её, Киров его не простит. Она жадно хватала ртом воздух, отчаянно пытаясь вдохнуть, но он не давал ей вздоха.

Она даже не смогла бы говорить, если бы захотела.

И он почувствовал ее попытку, почувствовал движение в ее горле, борьбу ее гортани и голосовых связок.

«Седрик Шопен», — выдохнула она.

Слова прозвучали почти шёпотом. Она была на грани потери сознания. На мгновение он испугался, что зашёл слишком далеко, но затем она начала кашлять.

Ему пришлось пройти весь путь до поверхности, проходя туннель за туннелем, через зияющие пещеры и поднимаясь по пролётам металлических лестниц, пока он не достиг металлического дверного проёма, похожего на дверь сейфа, который вёл в часть современных подземных служебных туннелей Берлина. Он находился в туннеле, пролегавшем под зданием Министерства авиации, и прошёл по нему до той части подвала, которая больше не использовалась.

Оттуда он мог попасть в служебный зал здания Детлева Роведдера, а оттуда — к секретному проходу, который использовался в нацистские годы, но был скрыт ГРУ после войны.

Выйдя на улицу, он набрал код оператора Кирова и стал ждать.

«Она разговаривала?» — спросил Киров, как только поднял трубку.

«Она говорила», — сказал Прохнов.

"И?"

«Она назвала имя. Седрик Шопен. Ты когда-нибудь слышал его?»

Когда Киров заговорил, его голос звучал искренне ошеломленно.

«Она произнесла это имя?»

«Да, так оно и было».

«Понятно», — сказал Киров.

«Ты его знаешь? Ты знаешь, где его найти?»

«Прохнов, — сказал Киров. — Вы когда-нибудь слышали о берлинском часовщике?»

48

Берлинский часовщик был немолод. Он даже не отличался, как говорили, бодростью. Он не принадлежал к тем пожилым людям, которые находятся в хорошей форме для своего возраста.

Десятилетия употребления изысканных коньяков и дорогого трубочного табака дали о себе знать, и всего полгода назад у него диагностировали рак гортани и пищевода. Он перенёс химиотерапию и полную ларингэктомию. Хотя лечение нанесло ему огромный вред, состарив на двадцать лет и полностью облысев, и хотя ларингэктомия лишила его возможности говорить, так что теперь ему требовался электроларингоскоп, и его голос напоминал жалкую пародию на Дарта Вейдера, оно не помогло добиться ремиссии рака.

Он был человеком, привыкшим к тому, что его окружали часы, и теперь их тиканье отмечало не прошедшее время, а скорее оставшееся.

Они тикали для него.

Он прожил долгую жизнь и чаще смотрел назад, чем вперед.

По мере того, как тело предавало его, орган за органом, и разум начал терять связь с реальностью, по сути, остались лишь воспоминания. Всё остальное меркло, они стали последними остатками того человека, которым он был, каким он был раньше, и того, из чего этот человек был сделан.

Он понял, как и все люди в конце концов, что человек становится своими воспоминаниями.

В тот момент, когда он их теряет, он перестает существовать.

Седрик Шопен был человеком без семьи.

Ни жены. Ни детей. Ни внуков.

Большую часть своей жизни он прожил сиротой и посвятил ее не созданию семьи, а мести.

В то время как другие смотрели вперед, сквозь поколения, радуясь детям и внукам, которых они оставляли потомкам, Седрик Шопен оглядывался только на тех, кто жил до него.

И захотел отомстить им.

Его предки были выходцами из немецкого дворянства, класса померанских и прусских юнкеров, которые, в свою очередь, происходили от тевтонских рыцарей, владевших всеми немецкими поместьями и герцогствами к востоку от Берлина.

Именно они поставляли гитлеровской армии маршалов, фельдмаршалов и рейхсмаршалов.

Такие имена, как фон Рундштедт, фон Бок, фон Манштейн, фон Бисмарк, фон Гинденбург, фон Сименс, фон Мольтке, фон Тирпиц, фон Клейст, фон Папен, фон Риббентроп и даже фон Клаузевиц — все они происходили из одного и того же класса Юнкеров.

По мнению Седрика Шопена, трудно было найти в истории племя людей, более тесно связанных со смертью миллионов, чем те, чья кровь текла в его собственных жилах.

Были те, кто придерживался философии, что то, что похоронено в прошлом, должно оставаться похороненным в прошлом. Что единственный путь вперёд — двигаться дальше.

Седрик Шопен придерживался иного мнения. По его мнению, в неизгладимой летописи человеческих событий все бухгалтерские книги должны быть сведены к нулю, все долги должны быть уплачены.

Полностью.

И поэтому он провел свою жизнь, пытаясь сделать именно это, отомстив за грехи своих отцов и одновременно искупив свою часть вины.

Обстоятельства его рождения были столь же странными, как и обстоятельства его жизни.

Он родился в Варшаве 1 сентября 1939 года.

Это день, имеющий огромное значение в истории человечества.

День, когда нацистские бомбардировщики начали бомбардировку Варшавы.

День, когда Гитлер вторгся в Польшу.

День, когда началась Вторая мировая война, война, которая за последующие годы унесла более ста миллионов жизней.

Менее чем через три недели после вторжения нацистов с запада, Советы вторглись с востока.

В этом и заключалась суть пакта Молотова-Риббентропа.

Седрик Шопен всегда говорил, что вторжение одной страны в другую — это изнасилование. И что то, что Гитлер и Сталин сделали с его страной, когда он только появился на свет, было групповым изнасилованием.

И хотя он сам узнал об этом лишь спустя годы, он сам стал жертвой изнасилования.

И не просто изнасилование, а изнасилование польки немцем.

Этот человек был потомком померанского герцога, а мать Шопена, которую звали Кася Шопен (написание было изменено позже, когда он иммигрировал в Германию), была горничной в его доме.

Немец, отец Шопена, хотя он никогда не считал его таковым, владел часовой фабрикой, которая производила одни из лучших часов во всей Европе.

Шопен ничего не знал об отношениях матери и отца в ранние годы своей жизни. Он знал, что сам он никогда не был признан.

И он знал, что когда ему не было и года, в дом его матери пришёл мастер с фабрики и заполнил документы, по которым его фамилия была изменена с Шопен, как писала его мать, на Шопен, более германскую форму.

Позже этот клочок бумаги спас ему жизнь, хотя и не жизнь его матери.

стереть Варшаву с лица земли .

Уничтожение города такого размера, с населением более миллиона человек, никогда ранее не рассматривалось, и Гитлеру это почти удалось. К концу войны девяносто пять процентов зданий были разрушены, и новое правительство Польши всерьёз рассматривало возможность не восстанавливать город.