Подкрасив губы и бросив последний взгляд в зеркало, она приказала себе перестать волноваться. Каждый парень был рискованным. Любой из них мог разбить ей сердце. Любой из них мог причинить ей боль. По крайней мере, она решилась на этот шаг с тем, кто ей нравился.

Она уже собиралась уходить, когда стоявшая рядом с ней женщина, привлекательная женщина примерно ее возраста, с темными волосами, настолько гладкими, что казались почти прозрачными, заговорила с ней.

«Если вы думаете, что он слишком хорош, чтобы быть правдой, — сказала женщина, — вы правы».

Агата удивлённо посмотрела на женщину. «Простите?» — спросила она.

Женщина оглядела ванную комнату, чтобы убедиться, что они одни, затем наклонилась ближе.

«Поверьте мне, — сказала она. — От одной девушки к другой, вы не захотите идти домой с этим мужчиной».

Агата растерялась. Она не знала, что сказать. Кем себя возомнила эта женщина в дорогом пальто Burberry и шарфе Hermes?

Агата собиралась возразить, но женщина ушла.

Когда Агата вернулась к своему столику, она оглядела комнату в поисках женщины, но не увидела ее.

Она закончила трапезу с мужчиной, и когда пришло время решать, позволить ли ему отвезти ее домой, в последнюю минуту она решила не идти с ним.

Лишь несколько месяцев спустя она увидела его фотографию в базе данных полиции. Его тело было обнаружено на Рижской верфи. Судя по всему, это было типичное российское убийство. Он был отравлен «Новичком», бинарным химическим веществом, которое, как известно, было разработано Российским государственным научно-исследовательским химическим институтом. Это был практически фирменный знак для убийств, совершённых Кремлём.

Агата изучила остальную часть досье и увидела, что мужчина действительно находился под наблюдением латвийских властей. Его подозревали в связях с ГРУ, и он добыл компромат на ряд женщин-сотрудниц латвийской разведки.

Из-за того, что сказала ей та женщина в ванной, Агата, похоже, чудом избежала участи стать одной из таких женщин.

Агата просмотрела остальную часть дела и обнаружила видеозапись. Место, где было обнаружено тело, находилось под видеонаблюдением. Хотя само убийство не попало на камеру, была видеозапись того, как предполагаемый убийца покидает место преступления.

Когда Агата смотрела запись, она от шока опрокинула чашку с кофе. Она не сомневалась в том, что видит.

Женщина в длинном пальто Burberry, на лице у нее накинуто что-то очень похожее на шарф Hermes.

Это была женщина из дамской комнаты в ресторане. Агата была в этом уверена.

И она думала, что на этом история бы и закончилась, если бы женщина не подошла к ней во второй раз. На этот раз, как и в первый, это произошло в дамской комнате дорогого рижского ресторана.

«Нам действительно нужно прекратить подобные встречи», — сказала женщина.

Агата была ошеломлена.

«Вы агент ГРУ», — сказала она. «Я видела кадры с верфи».

Женщина кивнула.

Агата не поняла. «Зачем ты мне это рассказал? Если я кому-нибудь расскажу, твоё прикрытие будет раскрыто. Твоя жизнь будет в опасности».

«Я не думаю, что ты кому-нибудь расскажешь», — сказала женщина.

Агата покачала головой. «Ты зря тратишь время», — сказала она. «Если ты думаешь, что я продам свою страну, ты глубоко ошибаешься».

«Я не пытаюсь вас вербовать», — сказала женщина.

«Тогда что вы пытаетесь сделать?»

«Я за тобой наблюдала», — сказала женщина. «Ты в списке ГРУ».

«Все есть в списке ГРУ», — сказала Агата.

Женщина кивнула. Они обе смотрели в зеркало, и женщина посмотрела Агате прямо в глаза. «Я думала…» — сказала она, затем замялась.

«Ты думал?»

«Может быть, я подумал, что у нас с тобой есть что-то общее».

«О, ты это сделал?»

«Да, я это сделал.

«Это ловушка», — сказала Агата.

«Если бы я хотел тебя поймать, я бы позволил этому уроду затащить тебя в постель. У него в спальне было больше камер, чем в порностудии».

Агата не знала, что сказать. Это было бессмысленно. Эта женщина была русской, и всё же она пошла на риск, подвергнув себя риску, лишь чтобы защититься от ещё одного русского шпиона.

«Что здесь на самом деле происходит?» — спросила Агата.

«Я думал, мы могли бы быть…».

" Да ?"

"По сути…".

«Что по сути?»

«Я подумала, что мы могли бы стать друзьями», — сказала женщина.

Агата посмотрела на нее, на ее уязвимость, на легкий румянец на щеках.

«Ты, должно быть, сошла с ума», — сказала Агата.

Женщина выгнула бровь. «Правда?» — спросила она.

«Друзья? Что это, как вы думаете? Старшая школа».

«Расскажи мне, в чём здесь настоящая битва, — сказала женщина. — В какой настоящей войне мы ведём войну?»

«Та же война, в которой мы всегда участвовали».

«Именно так», — сказала женщина. «Самая древняя война из всех».

«Вы ведь не о холодной войне говорите?»

Женщина покачала головой. «Адам и Ева, милочка. Вот так нас и будут трахать. Попомни мои слова».

«Итак, вы говорите…».

«Я просто хочу сказать, что иногда полезно, чтобы кто-то за тобой присматривал».

«Итак…» — сказала Агата, «то, что ты предлагаешь…».

«Я вас ни о чём не прошу, — сказала женщина. — Просто говорю, что нахожусь в вашей стране нелегально. У меня нет дипломатического прикрытия. Я получаю приказы из анонимной банковской ячейки, а затем соблазняю влиятельных людей и шантажирую их. Это лишь вопрос времени, когда я попаду в беду».

«Мне не положено вести этот разговор», — сказала Агата.

Женщина кивнула. «Тебе не положено вести этот разговор», — сказала она. «Мне вообще не положено существовать».

«Чего ты от меня хочешь?» — спросила Агата.

«Не знаю», — сказала женщина. «Я просто знаю, что иметь друга не помешает. Я не прошу тебя предать свою страну ради меня. Я просто говорю, что в моей работе мне было бы полезно, если бы ты тоже не предавал свой пол».

«Мой пол?»

«Мы, девочки…», — сказала женщина.

«Надо держаться вместе», — тихо сказала Агата.

Женщина надушилась. Она не выглядела слабой. Она не выглядела испуганной. Скорее, она выглядела свирепой.

Но Агата понимала, что говорила. Порой она чувствовала себя изолированной, и это при том, что она была в своей стране, работала на своё правительство, делала то, что должна была делать.

Эта женщина действительно была совсем одна.

«Послушайте, — сказала женщина. — Вы уже видели, как я могла вам помочь. Я не продавала вам государственные секреты. Я не меняла курс мировой геополитики.

Я просто…».

«Поддержал меня».

Женщина кивнула.

Агата тогда не понимала, что делает. Никогда в жизни ей не пришла бы в голову мысль о такой сделке, особенно с агентом ГРУ.

Но женщина была права.

На чьей же стороне она была на самом деле? В самом деле? Когда всё было сказано и сделано?

Какая из сторон почти наверняка в конечном итоге будет оттрахана другой?

«Откуда я знаю, что могу тебе доверять?»

«Потому что», — сказала женщина, — «я дам тебе кое-что, чем ты сможешь убить меня, если захочешь».

Агата скептически посмотрела на неё. «И что же это может быть?»

"Мое имя."

Агате никогда не приходилось называть её по имени. Она никогда не обращалась к этой женщине за помощью, и та никогда не обращалась к ней.

Но было приятно знать, что оно у нее есть.

Так было до тех пор, пока она не увидела в бюллетене НАТО по национальной безопасности, что ГРУ

Агент по имени Татьяна Александрова перешла на сторону американцев.

«Молодец», — подумала про себя Агата, думая, что это конец истории.

Она думала, что больше никогда не услышит этого имени.

Женщина исчезла. Скрылась где-то в Айове, Айдахо или Огайо под новой личностью, под новым именем.

Она выглянула в окно такси. Они ехали по Унтер-ден-Линден, и впереди виднелись огромные Бранденбургские ворота.

«Этого будет достаточно», — сказала она водителю, протягивая ему немного денег.

Он остановился, и она вышла.

Последние несколько кварталов до американского посольства она прошла пешком одна, по дороге взяв газету.

Татьяна Александрова была единственным человеком на планете, в отношении которого она могла быть практически уверена, что он не выдаст ее русским.

20

Максим Миронов понял, что он не единственный ценный сотрудник на этой работе.

Он ждал жертву на главном вокзале, но она так и не появилась. Там же находился и другой агент, немец Прохнов, и они узнали друг друга на платформе.

Они оба ждали, стоя по обе стороны поезда, пока не сошел последний пассажир.

Цель среди них не была.

Пока Прохнов садился в поезд и обыскивал каждый вагон, Максим ждал у двери.

Через несколько минут он вышел и покачал головой.

«Нас будут обвинять в этом», — сказал он.

«Туалеты вы обыскивали?» — спросил Максим.

«Конечно, я обыскал туалеты».

«А какие-нибудь были заперты?»

«Я обыскал их все. Заглянул под сиденья. Проверил багажные отделения».

«Её точно нет в этом поезде?»

«Вы хотите провести обыск?» — спросил Прохнов.

Максим посмотрел на него. «Не смей так со мной разговаривать».

Прохнов отвел взгляд.

«Эй, я с тобой разговариваю», — сказал Максим, наклоняясь ближе.

«Я вас услышал», — сказал Прохнов.

«Прояви уважение, иначе я прикажу вздернуть тебя, как свинью».

Прохнов стиснул зубы, но промолчал. Он ничего не мог сказать. Он был подчинённым Максима. Максим будет отдавать приказы. Если всё пойдёт не так и придётся свалить вину на кого-то, Максим сам решит, кто из них виноват.

Отец Прохнова работал в Штази, восточногерманском аналоге КГБ, во времена коммунизма. Если кто-то и умел управлять полицейским государством, так это немцы. Некоторые из их поступков шокировали даже их КГБ.

надсмотрщики, те самые, которые им приказали это сделать. Они исполняли приказы с такой тщательностью, с таким абсолютизмом, который был совершенно неизвестен в России. Когда КГБ поручил им следить за населением, Штази не просто открыла несколько досье, а построила в Берлине целое здание архива, способное вместить ряды картотек длиной в сто одиннадцать километров.

Более того, они наняли более четверти миллиона клерков и завербовали почти двести тысяч информаторов. К моменту падения Берлинской стены у них были открыты досье на 5,6 миллиона граждан Восточной Германии, почти треть всего населения. Они даже завели досье на детей и вербовали других детей, чтобы те доносили на политические заявления своих одноклассников, учителей и даже своих родителей.

«Вот в этом-то и вся суть немцев, — подумал Максим. — Они всё доводят до крайности».

Прохнов был ярким примером. В то время как Максим, как и практически все остальные агенты ГРУ, с которыми он встречался, лишь на словах поддерживали идеологию Кремля, Прохнов был истинным верующим.

Ему не обязательно было работать на ГРУ.

Он мог бы прожить прекрасную жизнь на западе.

Такие люди, как Максим, делали то, что им приходилось делать, чтобы выжить.

Но Прохнов оказался там по собственному желанию.

Турист, как его называли некоторые другие источники, но не в лицо.

Он изо всех сил старался привлечь внимание ГРУ. Каким-то образом ему удалось убедить вербовщиков в Москве в своей лояльности Кремлю. Работа его отца в Штази, несомненно, сыграла в этом свою роль, и они приняли его и обучили. Когда он вернулся в Германию несколько лет спустя, как раз к службе в армии ( Wehrpflicht), он был подготовленным киллером и ГРУ.

спящий агент,

Максим всегда считал, что во всей этой истории есть что-то тошнотворное.

Если он, всю жизнь проживший в России, имевший русскую мать и русского отца, не смог заставить себя искренне полюбить свою страну, то как это мог сделать кто-то вроде Прохнова?

При этом даже Максим мог признать, что Прохнов выполнил свою работу.

Казалось, он действительно следовал своим убеждениям. Он никогда не уклонялся от миссии. Максим видел перед собой семнадцатилетнюю немку, не зная о ней ничего, кроме того, что её имя было в списке.

Она тоже была хорошенькая.

В тот день Максим оценил фанатизм Прохнова. Это избавило его от необходимости самому нажать на курок. Он и раньше убивал женщин, но ненавидел это занятие.

Он выполнял эту работу, потому что его этому учили. От него этого ожидали. За неё хорошо платили.

Он не сделал этого, потому что верил .

«Я проведу повторную проверку», — сказал Максим. «Позвони Жуковскому и скажи, что у нас проблема».

Максим ещё раз обошёл поезд, осматривая каждый сантиметр, включая места, закрытые для пассажиров. Он обыскал склады. Направив пистолет на машиниста, он добрался до локомотива. Он проверил крышу и днище.

«Что сказал Жуковский?» — спросил он, вернувшись к Прохнову.

«Он не был счастлив».

«Ты мастер преуменьшения», — сказал Максим.

«Нам следует ждать новых распоряжений».

Максим вздохнул. Он закурил. Прохнов сделал то же самое.

21

Киров был в своём гостиничном номере, когда позвонил Жуковский. Всё утро он был в напряжении. В этой операции было много деталей, но если не удастся решить вопрос с рижской милиционеркой, все его планы пойдут прахом.

И кто-то заплатит. Он сделает всё возможное, чтобы гильотина опустилась не на его голову, он сделает всё возможное, чтобы Жуковский принял на себя всю тяжесть президентского гнева, но он не мог гарантировать, что не будет ответного удара.

Не в этот раз.

Ставки были слишком высоки.

«Готово?» — спросил он, как только поднял трубку.

«Сэр», — сказал Жуковский, и его дрожащий голос передал Кирову все, что ему нужно было знать, — «она так и не сошла с поезда».

«Что это, блядь, значит, Жуковский? Она же не сходила с поезда?

Она все еще там?

«Поезд прибыл на главный вокзал Берлина, как и ожидалось, но ее в нем не было».