делать, и я хочу, чтобы вы позволили этой части себя умереть, здесь и сейчас, в этом лесу, сегодня».

Суть предстоящей операции им расскажут лишь гораздо ближе к делу. Пока им нужно было знать лишь её важность. Постепенно они поймут, что это операция под ложным флагом. Им выдадут форму латвийской армии и предложат её примерить. Затем покажут карты деревни Зигури и велеут их изучить. Постепенно, по мере обучения, до них дойдёт, что нужно делать, но к тому времени уже будет слишком поздно что-либо предпринимать.

Конечно, найдутся и те, кто откажется от этой миссии. Не каждый новобранец способен выполнить такие приказы. Этого следовало ожидать.

Но если бы Жуковский выполнил свою работу как следует, достаточное количество людей выполнило бы приказ, и миссия увенчалась бы успехом.

На поляну вышли трое солдат, ведя за собой свору из примерно двадцати обученных служебных собак. Собаки визжали, лаяли и игриво прыгали.

Жуковский наблюдал за людьми. Эта операция была похожа на те старые времена.

Очень старые времена.

Дни, которые были еще до Жуковского.

Их уже проводили раньше. Эти самые леса видели подобные операции. Вторую мировую войну русские проиграли и выиграли в этих лесах. Облавы на деревни, эвакуация гетто, выстраивание семей в ряд и расстрел каждого мужчины, женщины и ребёнка – всё это уже было.

И если это было сделано раньше, это можно сделать снова.

Это будет сделано.

И это будет заснято на пленку, чтобы весь мир мог это увидеть.

«Вы», — сказал Жуковский первому человеку в ряду.

Мужчина встал по стойке смирно, и Жуковский подошёл к нему и протянул охотничий нож длиной 12 дюймов. Мужчина взял нож.

«Что ты собираешься делать?» — сказал Жуковский и решил, что теперь ему стоит просто шокировать людей.

Если кто-то из них откажется, он прикажет убить его на глазах у остальных.

Если уж им суждено сойти в ад, то чем раньше это произойдет, тем лучше.

Прежде чем они успели сориентироваться.

«Ты выберешь собаку и сдерешь с нее шкуру заживо».

Взгляд мужчины на кратчайшие секунды метнулся к Жуковскому, чтобы убедиться, что он говорит серьезно, а затем снова устремился прямо перед собой.

«То, что мы собираемся здесь сделать, господа, может показаться варварством , но уверяю вас, это не первый раз, когда российским солдатам приходится делать подобное. И, конечно же, не последний».

Он наблюдал, как мужчина шагнул вперёд с ножом. Он подошёл к собакам и схватил одну из них за ошейник.

Жуковский понимал, что пересекает Рубикон, но такие миссии требовали крайних мер.

А правда заключалась в том, что самое трудное, самое подлое, если можно так выразиться, во всей этой истории было не задание, которое предстояло поручить этим людям, а та роль, которую Киров возложил на самого Жуковского.

«Людей, — сказал Киров, — как только миссия будет выполнена, их тоже нужно ликвидировать».

«Киров», — сказал Жуковский, его возражение было чисто рефлекторным.

«Прими это, Олег», — сказал Киров, используя фразу, которую они оба слишком хорошо помнили по службе в советском спецназе. «Это то, что нужно сделать. Это то, что будет сделано».

Олег Жуковский был убеждённым атеистом. Конечно, это было обязательным условием для офицера Советской Армии, но для него это было естественно. Его бабушка молилась. Он помнил, как смотрел на неё в детстве, как её скрюченные пальцы теребили узелки на ожерелье, бормоча молитвы, которым её научила бабушка.

И какая-то часть Олега знала, или, скорее, чувствовала, что то, что она делала, было важно, более реально, чем ему хотелось думать.

Но кроме этого он никогда не думал о Боге. Он никогда не думал о рае. Он никогда не думал об аде.

До тех пор, пока ему не приказали провести эту операцию.

Резню всегда было тяжело пережить, но убивать своих людей только для того, чтобы гарантировать их молчание, это было слишком, даже для него.

Он только начал планировать детали их убийств. Это требовало тщательной подготовки. Он не мог просто передать это по цепочке, как обычный приказ. Армия не стала бы его выполнять. К тому же, эти люди были подготовленными убийцами ГРУ. Это могло обернуться неприятностями.

Решение, которое он рассматривал, было не совсем «Циклоном Б», но вполне могло им быть.

Для такого человека, как Олег Жуковский, как и для любого человека его возраста, выросшего в послевоенном Санкт-Петербурге, городе, пережившем годы голода и осады со стороны нацистской армии, деяния Гитлера были воплощением зла.

Они были высшей бездной разврата.

Одним словом, они были сатанинскими.

И вот теперь Киров приказал ему самому измерить эти глубины.

Он это сделает.

Он знал, что с ним случится, если он этого не сделает. Но, по правде говоря, какая-то часть его всегда стремилась выйти за рамки. Выйти за рамки. Предаться, так сказать, сатанинскому.

Никакого искупления за это не будет.

Никакого искупления не будет.

Но президент сказал, что это нужно сделать, Киров сказал, что это нужно сделать, и поэтому так и будет.

Жуковский обошел всю группу по одному и заставил каждого выполнить свой суровый приказ. Из тридцати шести собравшихся лишь двадцать семь смогли это сделать. Только они могли снять шкуру с живой собаки.

Кого-то вырвало. Некоторые просто вернулись в автобус и заняли свои места. Их ждало наказание. Для Жуковского они были не более полезны, чем дрожащие, скулящие собаки, жмущиеся за забором в дальнем конце лагеря, ожидая смерти.

Последний человек только что закончил свое задание, и Жуковский уже собирался уйти, сказав напутственные слова, но тут подошел ординарец.

«Сэр, — сказал он, — вам срочный вызов».

«Из Санкт-Петербурга?» — спросил Жуковский.

«Рига, сэр».

Жуковский вернулся в палатку и увидел мигающую лампочку над телефоном на столе. Он вздохнул и плюхнулся в кресло. Он знал, что это Кузис, звонящий, чтобы убедиться, что их маленькая проблема решена. Он посмотрел на телефон, а затем полез в карман и вытащил пачку сигарет.

«Пусть подождет», — подумал он.

Он сунул сигарету в рот и прикурил спичкой. Возле стола стоял старый обогреватель, работающий от двадцатифунтового баллона с пропаном, и он нажал кнопку.

Кнопка зажигания запальника. Эта чёртова штука не завелась, и ему пришлось встать и проверить бак. Он был пуст.

«К черту это место», — пробормотал он.

Свет все еще мигал.

Он вздохнул и снял трубку.

«Жуковский», — прорычал он в трубку.

«Сэр», — сказал Кузис отчаянным голосом, — «есть проблема».

«Не говори мне, что у нас проблемы, Кузис».

«Убийца в Варшаве».

«Смолов».

«Он мертв».

Жуковский промолчал. Он рассеянно поднёс сигарету ко рту и пососал её, позволяя новости осмыслиться. «Это нехорошо», — сказал он.

«Нет, сэр», — сказал Кузис.

«Как он умер?»

«Она его казнила. Выстрелила ему в лоб прямо посреди Варшавского вокзала».

"Я понимаю."

«Мне жаль, сэр».

«Тогда это будет в новостях», — сказал Жуковский.

«Так и будет, сэр».

«Я лучше позвоню Кирову».

«Мы думаем, что она села на поезд до главного вокзала Берлина», — сказал Кузис.

«Поезд прибыл?»

"Еще нет."

Жуковский вздохнул. «Думаю, мне не нужно напоминать вам, что произойдёт, если это станет известно».

«Конечно, нет, сэр».

Жуковский повесил трубку и набрал защищенный номер гостиницы Кирова.

Едва рассвело, но Киров тут же пришел в себя.

«Олег, — сказал он. — Готово?»

Жуковский сглотнул, прежде чем заговорить. «Она убежала, сэр».

"Снова?"

«Да, сэр».

«Кого вы послали?»

«Смолов, сэр».

«Михаил Смолов?»

«Да, сэр».

«Что, черт возьми, произошло?»

«Он мертв, сэр».

«Вы хотите сказать, что Михаила Смолова убила женщина, латвийская сотрудница полиции?»

«Возможно, она таит в себе больше, чем нам рассказали, сэр».

Киров помолчал немного, а затем спросил: «Знаем ли мы, куда она сейчас направляется?»

«Она едет на поезде в Берлин, сэр».

"Все в порядке."

«Я могу активизировать свои активы в Берлине», — сказал Жуковский.

«Нет, — сказал Киров. — Вы сделали достаточно».

«Что вы собираетесь делать, сэр?»

«Блядь», — рявкнул Киров.

«Сэр», — сказал Жуковский, и в его голосе звучала все более паническая тревога.

«Заткнись, Жуковский. Просто заткнись. Я звоню по списку своих личных активов.

Пришло время обратиться к профессионалам».

19

Когда пригороды Варшавы поредели и уступили место открытым полям, Агата почувствовала, что ее пульс замедлился.

Она, как ястреб, следила за дверью кареты, с ужасом ожидая, что в любой момент ворвутся полицейские и арестуют ее.

Этого не произошло. Ни когда поезд отходил от центрального вокзала, ни когда он останавливался на нескольких пригородных станциях по пути из города. Теперь он мчался на полной скорости через польскую сельскую местность к немецкой границе, и как только они её пересекут, она почувствовала, что сможет вздохнуть свободнее.

Ей нужен был план. Это было ясно. Кузис, или русские, или кто-то ещё, ясно дал понять, что пытаются её убить. Они пытались сохранить свою тайну, и пока она не передаст то, что знала, кому-то достаточно могущественному, чтобы что-то с этим сделать, она знала, что не будет в безопасности.

Сидя в поезде, она прокручивала в голове все, что только что произошло в Варшаве.

Убийца поджидал ее.

Покупка билета с помощью кредитной карты была ошибкой, но она не ожидала, что Кузис или тот, кому он передавал информацию, будет иметь доступ в режиме реального времени к защищенным финансовым данным.

У неё было неприятное предчувствие, что она попала в поле зрения Кремля. Она уже видела это раньше. Она знала, каковы её шансы. Когда Кремль решал кого-то убить, от убийц было не скрыться.

Она корила себя за то, что не видела Кузиса таким, какой он есть. Оглядываясь назад, она понимала, что были знаки. Он открыто говорил о своём богатстве, живя далеко за пределами…

Средства человека его положения. Один только дом на озере стоил миллионы.

Поскольку он говорил об этом так открыто, Агата просто приняла это как должное. Она предположила, даже не задумываясь, что его семья богата.

К тому же ее отвлекли его сексуальные домогательства.

Правда всё это время была прямо перед его глазами. Конечно, русские готовили почву для вторжения. Подкуп таких людей, как Кузис, был, вероятно, лишь вершиной айсберга. Насколько ей было известно, они могли бы брать на зарплату депутатов парламента, судей и даже самого президента Латвии.

Россия была страной, в двести шестьдесят раз превосходившей Латвию. Как могла какая-либо страна надеяться сохранить независимость перед лицом столь могущественного врага?

Ей пришлось признать, что нет никого, по крайней мере, никого в Латвии, кому она могла бы доверять.

Поезд проехал через Конин и Познань, прежде чем пересечь границу с Германией по реке Одер.

Она сошла на берег в городе Фюрстенвальде, примерно в двадцати милях от центра Берлина.

Было ясное, свежее утро, и она внимательно осмотрела платформу, прежде чем войти в терминал.

На вокзале царила чистота и порядок, типичные для Германии. Она купила кофе в вестибюле. Затем вышла через главный вход и села в такси.

«Куда?» — спросил водитель по-немецки.

На нем было толстое синее пальто, как у моряка, и Агата поймала себя на мысли, что размышляет, нет ли в нем чего-нибудь подозрительного.

Она решила сойти с поезда в самую последнюю минуту, и, насколько ей было известно, даже Кремль еще не умел читать мысли, так что они не могли знать, что она будет здесь, на этой станции, садиться в это такси.

Она говорила себе это, но после того, что уже произошло, было трудно не впасть в паранойю.

«Бранденбургские ворота», — сказала она водителю.

Он находился рядом с американским посольством, и если и существовало место, куда она могла бы передать свою информацию, то это было именно там. О посольстве Латвии не могло быть и речи, а она не знала, кому в немецком правительстве можно доверять.

Однако у американцев был один человек, которому она, по её мнению, могла доверять. Она не знала, как передать сообщение конкретно этому человеку, это было бы непросто, но если бы ей удалось с ним связаться, она была уверена, что её не продадут.

Она не была мне подругой, в самом деле.

Но доверие было.

У них был общий враг.

Пока такси пробиралось сквозь городской поток машин, Агата думала о женщине, которую встретила в рижском баре несколько месяцев назад. Никогда бы в жизни она не подумала, что навестит её так скоро.

Она была на свидании. Ей казалось, что всё идёт хорошо, и парень, казалось, был идеальным кандидатом. Судя по его профилю на сайте знакомств, он никогда не был женат, имел хорошую работу и даже был красивым.

Очень красивый.

От него исходила некая уязвимость, как будто в его прошлом случилось что-то плохое, но он не позволил этому овладеть им.

Знакомства в Риге — это не лёгкая прогулка, Агата знала это по собственному опыту. Она должна была понять с той секунды, как он вошёл в комнату, что он слишком хорош, чтобы быть правдой.

Она выпила бокал вина, затем съела закуску из креветок, политённых маслом, затем второй бокал вина, и когда она направилась в дамскую комнату, чтобы поправить макияж, она была почти уверена, что идёт с ним домой.

Она очень хорошо помнила, что произошло дальше.

Она смотрела на себя в зеркало, пытаясь очистить свой разум от любых потенциальных ловушек, которые мог скрывать этот парень.

Она знала, что он, возможно, женат.

Она знала, что он может быть бабником.

Она знала, что у него может быть множество странных сексуальных фетишей, и что если она пойдет с ним домой, то может не заметить, что что-то не так, пока не станет слишком поздно.