«Хорошо. Ты это сказал. Чувствуешь себя лучше?»

«Ты же не скажешь, что не моргнул, когда увидел приказ?»

«Неважно, моргнул ли я или нет ».

«Но вы ведь это сделали, не так ли?»

Морозов пристально посмотрел на него. «На что, по-твоему, мы подписались?»

«Забудь об этом», — сказал Токо.

«Нет, правда, Токо. Я хочу знать».

«Ты следовал партийной линии с того дня, как покинул академию».

«Я патриот , — сказал Морозов. — И ничего больше».

«Ты думаешь, это патриотизм?» — спросила Токо, показывая конверт.

«Как бы вы это назвали?»

Токо промолчала. Затем, через мгновение, добавила: «Я предпочитаю называть вещи своими именами».

«И это помогает тебе спать по ночам, да?»

«Я вообще не сплю», — сказала Токо.

Морозов посмотрел на него. Лицо его потемнело. «Нет, Токо Громович. Не думаю». Они оба знали, о чём он думает.

«Знаешь, что это?» — спросила Токо.

«Скажи мне. Что это?»

Токо знал, что лучше этого не говорить, ведь уши были повсюду, но он всё равно сказал: « Терроризм ».

«То есть ты теперь против убийств? Убийца с совестью? Богатый, судя по твоим словам».

«Что это должно означать?»

«Ты знаешь, что это значит. Ты и твои маленькие грешки. Твои наклонности , полагаю, полиция могла бы их назвать. Я знаю, что ты делаешь, когда твой член намок».

Токо покраснел. Ему хотелось бы придушить Морозова прямо здесь и сейчас, но он заставил себя сохранять спокойствие.

«Знаете, — продолжил Морозов, — мне ведь нужно будет после этой встречи отчитаться в Москве, верно?»

«У меня нет никаких сомнений».

«Каждое слово».

«Докладывайте о чём хотите. Я сделаю свою работу. Мой послужной список это доказывает, как минимум».

«Ну, разве нам не повезло? Думаю, нам стоит похлопать вас по спине за вашу работу».

«Я собираюсь запустить эту штуку, Морозов. Подумай об этом на секунду. По-настоящему подумай».

«Тогда медаль? Орден Ленина?»

«Ты забавный человек», — сказал Токо, хотя никто из них не засмеялся. «Тот, кто нажмёт на курок, имеет право называть вещи своими именами».

«И это слово вы выбрали? Терроризм ? Так вы представляете себе защиту России?»

«Защищаешь Россию?» — усмехнулся Токо. «Вот теперь ты, кажется, совсем спятил».

«Я предпочитаю думать об этом именно так».

«Дело не в вашем выборе, а в фактах, и когда всё закончится, гораздо больше людей, чем я, назовут это терроризмом. Поверьте мне».

«Хм», — сказал Морозов, задумавшись.

Особенность Морозова, как хорошо знал Токо, заключалась в том, что он был прежде всего политиком. Иначе и быть не могло. Он был не только разведчиком, не только оперативником, но и креатурой Кремля — пропитанным двоемыслием и инстинктами, необходимыми для выживания.

Сидя в правительственной машине, они оба понимали, что, скорее всего, всё, что они говорят, записывается. «Криминальные мысли» — слово, придуманное Оруэллом, но оно словно бы пришло прямо из руководства СВР. И Токо опасно приблизилась к этому.

Потому что в России Владимира Чичикова даже курьер не имел возможности называть вещи своими именами.

Морозов, прекрасно это понимая, подбирал слова как никогда тщательно.

«Прежде всего, — сказал он, — давайте проясним один момент. Терроризм — это термин оккупантов».

«Оккупант?»

"Да."

«Какой оккупант?»

«Могу я вас кое о чем спросить?» — спросил Морозов, и его тон стал таким размеренным, что Токо был уверен, что он говорит для микрофонов.

«Вы можете спрашивать все, что захотите».

«Вы слышали о ФНО?»

"Нет."

«Фронт национального освобождения ?»

«Просто вырази свою точку зрения».

«Я спрашиваю, знакомы ли вы с их политикой».

«Политика Фронта де… » — начал Токо, сделав неопределенный жест.

«Освобождение? Что-то французское? Не знаю. Африка?»

«Именно так», — сказал Морозов. «Алжир, если быть точным».

«Алжир», — повторил Токо.

«Их тоже называли террористами. В своё время».

«Понимаю», — сказала Токо. «Все — террористы. Пока они не победят и не перепишут историю».

«Вот видишь, — сказал Морозов, невесело усмехнувшись. — Ты не такой уж и тупой, каким хочешь казаться».

«Вы можете говорить сколько угодно, но это не меняет того факта, что невинные люди...»

«Невиновен?» — усмехнулся Морозов, медленно вращая пальцем, словно игрок в блекджек, подзывая его к очкам. «Покажите мне хоть одного невиновного в этой стране, и я всё отменю».

Настала очередь Токо рассмеяться: «Нет, не рассмеяшься».

Морозов пожал плечами. «Прежде чем закатывать глаза, подумай вот о чём. 1950-е. Алжирская война за независимость…»

Токо посмотрел на часы. «Послушай, Морозов, я пришёл лично из вежливости…»

«Ты пришёл, потому что взял деньги. Ты пососал титьку. Теперь можешь заткнуться и слушать».

Токо уже открыл конверт. Он увидел списки материалов, пункты выдачи, местоположение целевой плотины и инструкции по диверсии с дизельным топливом. Дел предстояло много.

В чем он явно не нуждался, так это в лекции по истории.

«Вы сказали „терроризм“, — продолжил Морозов. — Вы сами выбрали это слово».

Токо хлопнул конвертом по ладони. «Не нужно быть физиком, чтобы понять, в чём здесь конечная цель».

«Конечная цель? Интересная фраза».

«И почему это?»

«Потому что наша конечная цель та же, что и у алжирцев».

«Разве Алжир не был французской колонией?»

«Алжир был аутсайдером, — сказал Морозов. — Это был оккупированный народ».

«И они стали террористами», — сказал Токо.

«Они стали партизанами».

«Партизан, террорист, борец за свободу. Просто вопрос точки зрения, верно?»

«Перестаньте перебивать», — резко сказал Морозов. «Я не это имел в виду».

«ИГИЛ, «Аль-Каида», ИРА — я понимаю. Это та тактика, которую вы пропагандируете».

«Не тактика», — сказал Морозов, хлопнув конвертом по руке Токо.

«Вы видите там какие-нибудь автомобильные бомбы? Пояса смертников? Я пропагандирую расчёт».

«Вы хотите превратить мир в Газу? В Западный Белфаст?»

«Я хочу, чтобы они утратили волю к борьбе. Я хочу, чтобы они отступили».

«Отступление? Это карты Ричмонда, Вирджиния».

«Я отдаю должное твоему воображению».

«О каком воображении вы говорите?»

Морозов слегка наклонился вперёд, его голос был тихим и настойчивым. «Весь мир — оккупация, Токо. Америка — раковая опухоль. Мы не можем двигаться. Мы не можем дышать. Однажды мы проснёмся, и их сапоги окажутся у нас на шее.

Они будут на улицах Москвы, у ворот Кремля, и будет слишком поздно. Они придут за нашими жёнами, Токо. За нашими дочерьми. Они придут и в Барвиху, и кого они там найдут?

«Хватит», — прорычал Токо.

« Твоя дочь Токо. Вот кто».

«Не впутывай ее в это».

«Вот почему террор — это ответ, — сказал Морозов. — Боль — единственный язык, который они понимают».

Машина снова тронулась. На улице мокрый снег усилился — твёрдые льдинки стучали по стёклам.

Токо посмотрела на конверт, а затем на размытые огни задних фонарей и городские улицы.

Началось. Расчеты ужаса.

OceanofPDF.com

4

Оксана Чайковская замерзла. Она нырнула в прихожую, чтобы укрыться. Непрекращающийся мокрый снег последних дней сменился несколькими часами лёгкого снегопада, но экстремальная погода всё ещё не прошла. Ожидалось, что метель продлится до конца праздников.

Манхэттенские высотки превратили улицы в глубокие пропасти, а снежный вихрь пронесся мимо неё, словно в аэродинамической трубе. Она обхватила себя руками под укороченной кашемировой курткой, сожалея о решении надеть что-то столь непрактичное. Стиль превыше сути — в этом её вечный недостаток.

И не только с одеждой.

Впрочем, выглядела она хорошо: куртка была идеальной копией Valentino, которую она видела на Пятой авеню, только дороже на четыре тысячи долларов. Она дополнила её солнцезащитными очками Saint Laurent и чёрными кожаными сапогами на высоком каблуке, которые делали её почти как героиня Шарлиз Терон в фильме « Взрывная блондинка» . Этот образ идеально подходил её обесцвеченным волосам и тонким славянским чертам лица. Очки тоже скрывали бы её лицо, если бы она не сняла их с наступлением темноты.

Она посмотрела на часы. «Ну же», – подумала она, закуривая новую сигарету. Она терпеть не могла эти штуки – они даже не дымились по-настоящему, – но они давали ей повод слоняться без дела. Разжечь её было непросто, и она повернулась к стене, сложив ладони чашечкой, чтобы защитить её от ветра. Когда она подняла глаза, автобус, закрывавший ей обзор, проехал дальше, открыв на другой стороне улицы ярко освещённый выставочный зал картинной галереи «Царица» , украшенный мерцающими рождественскими огнями.

«Это будет нелёгкая работа», – подумала она, оглядывая тридцатифутовые окна, простирающиеся по первым трём этажам сорокаэтажной башни.

Стекла в окнах были пуленепробиваемыми — она знала это, потому что видела заявку на разрешение, поданную в мэрию, — и свет, лившийся из них на тротуар, озарял проходящих пешеходов бледным сиянием.

Честно говоря, ей вообще не стоило думать об этой работе. Художественные галереи были не её коньком. Мидтаун тоже не её конёк. И неважно, что этот участок 57-й улицы в просторечии называли «Улицей миллиардеров».

Безопасность в районе была усилена.

Но она не могла позволить этому остановить её. Она не позволит. Это была не обычная работа. Это было что-то личное. Она посмотрела на большую чёрно-белую фотографию владельца галереи – экстравагантного светского льва и светского льва, проктора Сифтона – и почувствовала, как кровь закипает в её жилах. Это было лицо человека, которого она представляла себе убивающим не один, а тысячу раз. Она даже поискала в Google, как купить незаконное огнестрельное оружие, хотя, конечно, так и не сделала этого. Она не была убийцей. Просто воровкой. Джесси Джеймс. Робин Гуд.

Она не воровала у простых людей.

Но Проктор Сифтон не был корпорацией. Он не был очередным безликим банком с Уолл-стрит или компанией из списка Fortune 500. Он был человеком. Арт-дилером. Просто он был тем самым Джо Шмо, который месяцем ранее подсыпал ей кетамин в напиток и занимался с ней сексом, пока она была без сознания. Со сколькими другими он проделал то же самое? Оксана проснулась после своего единственного свидания с ним и обнаружила, что лежит на зелёном бархатном диване с кровью между ног, совершенно не понимая, где она и как здесь оказалась.

Чувство – первобытное, бездонное – не утихало. Не залечивалось. Она не могла есть. Не могла спать. Это не изменится, пока она не заставит его заплатить.

Вот как это работало. Заставить их заплатить. Любой ценой.

Она помнила, как лежала на его диване в темноте, боясь пошевелиться, вдруг он всё ещё там. Она прислушалась, но ничего не услышала. Ни дыхания. Ни присутствия.

И лишь очень постепенно она начала осознавать, что с ней произошло. Она поняла, что находится в его галерее, на верхнем этаже, где он хранил свой личный стол и папки. Она бывала в галерее достаточно раз, чтобы узнать это место. Ей нравилось искусство. Именно так она и познакомилась с Проктором.

Сидя на диване, она смотрела на некоторые из самых красивых и ценных русских картин, которые когда-либо были проданы на частном рынке.

Её всё это зацепило. Гламур. Блеск. Она могла в этом признаться.

Она позволила себя соблазнить.

Но теперь произведения искусства, подвешенные к сводчатому потолку на невидимых тросах, каждое из которых было окутано светом, словно удерживалось на месте какой-то сверхъестественной аурой, навсегда останутся окрашенными невыразимой агонией, глубоким отвращением, которое задержалось у нее в желудке, словно яд.

Когда туман от снотворного рассеялся, воспоминания о прошедшей ночи нахлынули на неё внезапными, бессвязными фрагментами. Она вспомнила бар, где встречалась с Проктором, – ночной клуб в Трайбеке, который он ей посоветовал. Она бывала там раньше, что внушало ей доверие, и свидание казалось не таким уж плохим , по крайней мере, по её, по общему признанию, небрежным меркам. Если бы у неё и была к нему претензия, помимо внешности – он был на двадцать лет старше её и определённо пропустил срок действия своего абонемента в спортзал, – то она бы сказала, что он перетягивал на себя разговор. Говорил он о чём-то интересном – о русском искусстве, о кошачьей мяте с Оксаной – но он не делил с ней беседу. Он говорил ровным монологом, не допуская перебиваний.

Однажды он продал картину Кандинского в лифте магазина Mandarin Oriental. «Какой-то парень из хедж-фонда», — хвастался он. «Узнал его сразу, как только он вошёл.

Через девяносто секунд я заключил сделку на тридцать миллионов».

«Мил?» — невинно спросила Оксана.

«Миллион», — сказал он, ухмыляясь. «Долларов США».

Он сказал ей, что у него сейчас есть Малевич и ранее неизвестный Сутин. Малевич ей не нравился, а вот Сутина она обожала. Она, возможно, пошла бы с ним туда добровольно, просто чтобы увидеть его. Он сам предложил.

«Пойдем, и я покажу тебе свой величайший шедевр », — сказал он.

Оксана лишь улыбнулась. Она ещё не определилась. Искусство, гламур, но ещё и бледная, в оспинах кожа, выпирающий живот и дерзкие манеры. И, хотя она не подошла достаточно близко, чтобы убедиться в этом, она подозревала, что у него изо рта пахнет.

«Извините, я на минутку», — сказала она, чтобы выиграть себе секунду на размышление.

«Женская комната».

Это была её ошибка. Она не оставила напиток на столе.

— она была достаточно осведомлена, чтобы не быть настолько глупой, — но они только что заказали у официанта вторую порцию. Она отсутствовала всего минуту, меньше, чем их первая порция «Сазерака», но когда она вернулась, напитки уже стояли на столе, и янтарный напиток мерцал в хрустальных бокалах ручной работы.

Как жидкое золото. Кто бы мог подумать, что в одном из них содержится лошадиный транквилизатор?