Тут раздался другой голос, хотя она не сразу поняла, откуда он доносится: «Что-то там не так?»

Из-под стойки показалось лицо очень невысокого мужчины, только что поднявшегося на платформу за терминалом. «Дальше я сам, Джонни».

Марго сразу узнала его — врага с предыдущего визита.

— Наполеон Бонапарт. Имя, конечно, не настоящее, но то, под каким именем он значился в её голове.

«Отлично», — пробормотала она.

«Что это?» — сказал Наполеон.

«Ничего», — сказала она.

Он начал старательно печатать на клавиатуре, стуча по клавишам, словно молоточками. Затем он внимательно изучил её документы. Он знал, чего не знал предыдущий охранник, что имя, под которым она путешествовала, отличалось от того, под которым она в последний раз была в посольстве. «Вы надолго у нас, мисс Печфогель ?»

Он знал, что у неё есть удостоверение сотрудника ЦРУ, хотя секретность её миссии означала, что она не находилась под юрисдикцией московской резидентуры. Он также знал, что она, вероятно, понятия не имела, как долго пробудет, и, скорее всего, не воспользуется тем жильём, которое он собирался ей предоставить. «Не знаю»,

- коротко сказала она.

«Ну, мне нужно что-то внести в форму».

«Укажите в форме «не знаю ».

Он прищурился. «„ Не знаю“ — это не один из вариантов».

«Тогда дайте неделю. Мне всё равно».

«Это будет через неделю?»

Она улыбнулась ему, прищурившись так же, как он прищурился на неё. «Если ты этого хочешь».

Он пожевал губу, затем заполнил оставшуюся часть формы, стуча по клавиатуре своими короткими пальцами. В конце концов, он распечатал ей пропуск и талон.

«Кларисса Грей живет на территории?» — спросила она.

«Кларисса?»

"Серый."

«Заклинание Грей».

Он должен был знать. Численность персонала посольства сократилась с почти тысячи трёхсот до чуть более трёх. Имён было не так уж много, да и Грей не был таким уж сложным. Тем не менее, она назвала его по буквам.

Он ввел эти данные в компьютер и сказал: «Нет, у нее есть квартира за пределами комплекса».

«Идеально», – сказала Марго, прикрепляя шнурок к ремешку сумочки. Через мгновение Кельвин Кляйн повёл её в сам комплекс. Они пересекли бетонный двор и оказались в главном здании, которое довольно разумно назвали Новым офисным зданием, чтобы отличить его от предшественника. Старое было настолько кишеть насекомыми и так облучёно микроволнами, что, как сообщается, у посла Джеральда Форда во время командировки пошла кровь из глаз. Позже он умер от лейкемии, как и несколько его сотрудников.

Его судьба в значительной степени отражала взгляд Марго на американо-российскую дипломатию: всё это было фикцией. Фарсом. Притворной игрой.

Существовал один, и только один, язык, который понимали сверхдержавы, – язык взаимно гарантированного уничтожения. Таков был негласный подтекст каждого их взаимодействия, и он не менялся со времён Сталина. У каждого была своя красная черта, и если другая сторона её переступала, то единственным выходом было не дипломатическое вмешательство, а полное уничтожение обеих цивилизаций. Это был бэкстоп. Последнее слово.

Резервный план разрешения жалоб.

Так было ещё до того, как Вестфаль и Чичиков сделали свой первый вдох. И они были уже немолоды. Именно это определяло все остальные аспекты отношений — все договоры, соглашения и саммиты…

совершенно бесполезно.

Вот почему Марго всегда испытывала противоречивые чувства, входя в посольство. Она была достаточно умна, чтобы понимать, что в идеальном мире таких людей, как она, не было бы. Она читала исторические книги. Когда Основатели создавали Конституцию, они и представить себе не могли ничего подобного тому, что сделала она. Они мечтали о будущем, в котором нации будут управлять своими делами посредством благородных методов государственного управления и дипломатии, и хотели, чтобы Америка стала среди них лидером в добродетели.

Возможность войны предусматривалась, но как крайняя мера.

И третьего варианта, tertio optio, категорически не было .

Никаких юридических и моральных амбиций , связанных с подрывной деятельностью, убийствами, экстрадицией и преднамеренными убийствами. Такие вещи неамериканские , недостойные новейшей и самой смелой демократии в мире.

Их идеализм, если он когда-либо и существовал, умер во Второй мировой войне.

Лагеря смерти, промышленное уничтожение, миллионы людей, превратившихся в пепел, и нависший призрак ещё более ужасной будущей войны против Советского Союза, вооружённого ядерным оружием, означали, что идеалы людей в париках больше не могли превзойти необходимость. Зияющая пропасть между миром дипломатов с их демаршами и посольскими нотами и миром американских солдат, разрываемых на куски на пляжах, и мирных жителей, запихиваемых в крематории, больше не могла быть отрицаема.

Мир не был концертом наций. Это была яма для драки, из которой никто не выходил, пока кто-нибудь не падал на землю.

Именно в тени Освенцима, Сталинграда, Хиросимы и Нагасаки идеалы были окончательно похоронены, а американские разведывательные службы получили постоянное существование.

Марго знала, что волков держат в узде не дипломаты. Не политики и не рукопожатия под вспышками фотоаппаратов.

Это была она. И Роман. И Фокстрот.

Им подобные. Их люди.

«Это все, что я могу сделать», — сказал морской пехотинец, когда они добрались до вестибюля.

«Ты можешь забрать это отсюда?»

«Если у меня возникнут проблемы, — сказала она, — я знаю, где тебя найти».

OceanofPDF.com

26

Оксана проскользнула на урок русской литературы с опозданием на пятнадцать минут. Профессор Диллон Беннет застал её за этим занятием и, казалось, был почти рад возможности наброситься.

«Ах, госпожа Чайковская. Как мило с вашей стороны присоединиться к нам».

«Простите», — сказала она, прищурившись на свет софитов в тёмном зале. Весь класс обернулся и посмотрел на неё.

«Проблемы со сном?» — спросил он, изображая беспокойство.

Она промолчала. Беннет был молод для профессора — может быть, на десять лет старше её — и, безусловно, одним из самых неплохих членов гуманитарного факультета Колумбийского университета. В очках в оправе и пиджаке с заплатками на локтях он досадно хорошо выглядел, как академик из GQ.

Она тонко улыбнулась ему, думая, что он оставит ее в покое, но затем он сказал, обращаясь скорее к студентам в первом ряду, чем к ней: «Полагаю, уже поздно».

Раздался тихий смех, и Оксана почувствовала, как краска смущения приливает к её щекам. Она знала, что он делает — и почему.

Она не раз сталкивалась с ним в университетских барах. Она любила выпить в одиночестве. Он же, напротив, был более болтливым, особенно когда был уже почти пьян. Он также не позволял строгим правилам университета в отношении отношений между студентами и преподавателями помешать ему сделать первый шаг. Он был настолько настойчив, что ей пришлось недвусмысленно сказать ему «отстань». Можно смело сказать, что с тех пор между ними наступил холод.

Аудитория была немаленькой, в ней могли бы разместиться больше сотни студентов, но в этом классе было всего тридцать. Они сгрудились в первых рядах, в лучах света, нависающих над подиумом, и

Беннет сказал: «Оксана, не будем оставлять тебя в Сибири. Присоединяйся к нам, к свету».

К этому времени лекция окончательно заиграла новыми красками, и остальные студенты смотрели на неё, с нетерпением ожидая небольшой драмы. Все они специализировались на русском языке и провели большую часть последних трёх лет на одних и тех же занятиях с ней. Они знали её. Они знали и её характер, и её острый язык. На этот раз она решила не устраивать им спектакль.

«Здесь мне хорошо», — коротко сказала она.

Но Беннет не был готов с этим смириться. «Правда, я настаиваю».

Оксана посмотрела на него, затем на лица одноклассников. Они были неплохие ребята. То, что у неё не было друзей среди них, говорило о ней больше, чем о них. Она вздохнула, понимая, что сопротивление лишь затянет дело, и прошла в четвёртый ряд.

«Нет, нет», — сказал Беннет, указывая на место в центре первого ряда.

«Вот место получше».

Она снова помедлила, но затем подчинилась. Полдюжины учеников вынуждены были встать, чтобы пропустить её, и когда она наконец села на своё место, Беннет удовлетворённо посмотрел на неё.

«Нам удобно, правда?» — спросил он, словно дантист, восхищающийся делом своих рук.

«Извините», — пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь, открывая рюкзак.

«Может быть, в следующий раз, если ты не придёшь так поздно…»

«Я не буду», — сказала она.

Он покачал головой, задержавшись на ней взглядом, словно пытаясь придумать, что сказать. Она с вызовом смотрела на него, пока он не перевёл взгляд на экран презентации позади себя. «Ладно, как я уже говорил, прежде чем нас так грубо прервали, эта история будет в финале, так что тебе нужно подумать об этом сейчас».

Студенты вернулись к своим записям, и Беннет продолжил рассуждать о глубинном смысле рассказа Тургенева « Муму» , над которым они работали неделями . Оксана пыталась слушать, но мысли её всё время возвращались к картинной галерее. Она не просто нервничала. Она ставила перед собой цели и посложнее. Но что-то в этом рассказе – в завязке, в ставках – было не так. Как тишина перед захлопнувшимся капканом. Она знала, что должна идти.

Но это была не просто работа.

Это было самое русское блюдо.

Месть.

«Что Тургенев пытается сказать здесь о русском обществе?» — спросил Беннет. «Что он говорит нам о жестокости русского общественного строя при царях?»

Его взгляд упал на Оксану, и она подумала, что ей придется заговорить, но ее уберегла от этого девушка рядом с ней, сказавшая: «Это история о бессилии».

«Бессилость?» — спросил Беннет.

«Крепостной…»

«Герасим», — предложил Беннет. Герасим был главным героем рассказа — крепостным, которого заставили убить любимую собаку.

«Верно», — сказала девушка. «Герасим глухой. Он немой. Эта инвалидность символизирует его бессилие. Бессилие всех крепостных».

Это была знакомая тема. Политическая символика рассказа была хорошо известна — именно поэтому его обязательно читали в советские времена.

Но Оксана думала не о Тургеневе. Она думала о галерее, о сигнализации — камерах, датчиках движения, разбитии стёкол. Современные системы безопасности были ей не по душе. Дай ей гаечный ключ и старый неподатливый сейф, и она была в своей стихии. А вот с платами? Не очень. Если не получится её обезвредить, единственный выход — убежать от сигнализации.

Опасное занятие, когда на дело были отправлены тупица Малдауни с кевларом и карабинами.

«А как насчет тебя?» — спросил Беннет студента, сидевшего в ряду позади Оксаны.

«Что вы думаете?»

«Я думаю, это история покорности, — сказал студент. — Герасим любит свою собаку. Это единственное, что он любит в мире, единственное чистое, что у него есть в жизни, но когда богатая барыня приказывает ему убить собаку, он подчиняется».

«Высший акт подчинения», — сказал Беннет, не сводя глаз с Оксаны. «Убить то, что любишь больше всего».

Оксана снова выдержала его взгляд. Если он ждал от неё акта подчинения, то ничего не нашёл.

«Герасим подчиняется, — добавил другой студент, — но потом бунтует. Он вырывается на свободу. Это не подчинение, это бунт».

«Бунт?» — скептически спросил Беннет, всё ещё глядя на Оксану. «Ты правда думаешь, что Герасиму удастся сбежать от своих бояр ?»

Женщина, которая заставила Герасима убить свою собаку, была представительницей этого класса и его символом.

«В начале рассказа, — продолжал студент, — Тургенев называет Герасима волом. В конце он называет его львом. В этом превращении есть триумф».

«Возможно, — сказал Беннет, — но давайте не будем упрощать. Рассказ был написан во времена серьёзных потрясений — крепостных собирались освободить.

Классовая борьба сквозит в каждой строке. Но Тургенев был не только социальным критиком.

Он был летописцем человеческой природы. Наша задача — видеть в этих персонажах не просто символы, а людей. Задаваться вопросом, что их трудности говорят нам о нас самих».

Теперь он смотрел прямо на Оксану, словно обращался только к ней. «Ты веришь в литературу, да? Иначе тебя бы не было в этой комнате. Так позволь мне спросить тебя: ты действительно веришь в душу такого человека, как Герасим? Можешь ли ты носить его кожу? Чувствуешь ли ты его кровь в своих жилах. Или ты просто притворяешься?»

Их взгляды встретились, и Оксана невольно выпалила: «Конечно, я верю в него».

Беннет пристально посмотрел на неё. «О?» — сказал он. «Ты кажешься очень уверенной в этом».

«Вы всерьёз спрашиваете, могу ли я познать душу человека, который должен пожертвовать тем, что любит? Кто из нас не мог бы понять это? Кто из нас не мог бы понять озлобленную старую вдову или любого другого персонажа этой истории? Разве кто-нибудь из нас вообще находился бы в этой комнате, изучая двухсотлетнюю литературу, если бы не верил, что наши собственные души имеют что-то общее с персонажами этих историй?»

Беннет не смог сдержать улыбку. «Возможно, — сказал он, — поскольку единственный настоящий русский в комнате…»

Она почувствовала вспышку гнева. «Вы же не хотите сказать, что расположение родильного отделения как-то связано с…»

Она оборвала предложение. Он дразнил её с того момента, как она вошла в комнату, и она клюнула.

«Не останавливайся, — сказал он. — Ты только начал».

Она посмотрела на него и поймала себя на мысли, что, возможно, он не такой уж и замечательный, как ей показалось. Может быть, ей всё-таки стоило пойти с ним домой.

«Давай», — подтолкнул он. «Говори, что думаешь».

«Нет», — сказала она.

«Боишься сказать что-то, что не сможешь взять обратно? Что-то, в чём не готов признаться?»

"О чем ты говоришь?"