Его прозвали Бичакчиу Коллаборационистом . Киров никогда не спрашивал, в чём он участвовал. Ему было всё равно. В углу подвала стоял хьюмидор площадью в триста квадратных футов, заполненный кубинским табаком, подпадающим под эмбарго. Восьмидесятилетний фермер из Вуэльта-Абахо приходил раз в месяц, чтобы осмотреть листья и скрученные вручную панателы и гран-короны.

По мнению Кирова, после детства, проведенного в послевоенном Санкт-Петербурге, – времени, которое он вспоминал как бесконечную серую муку сырых доходных домов, водянистого супа и зверских издевательств, – все, чем он теперь баловал себя, было лишь самым малым, чего он заслуживал. Красные атласные туфли с золотыми кисточками на ногах, такой же халат, расшитый золотой нитью двуглавым орлом Российской Федерации, инкрустированный бриллиантами хронограф Piaget на запястье – все это было ему должно, было уплатой долга.

Его философия была философией лотофага. Каждая прихоть, каждое плотское желание, каждая телесная потребность должны были быть удовлетворены – даже пресыщены до тошноты – прежде чем возможность будет упущена и потеряна навсегда. Когда он ел, он пресыщался. Жадность была благом, жизнь коротка, а судьба жестока, так что бери, пока есть возможность. Так он и жил.

И если какие-то из его вкусов делали его слишком показным, слишком похотливым в отношении того, что предлагала жизнь, возможно, даже чуть более вычурным, чем предпочли бы ортодоксальные кремлёвские консерваторы, что ж, пусть будет так. Он был стар. Он отработал своё. Его грешки – как он любил называть бесконечный поток скандально молодых эскортов, приходивших и уходивших из его спальни – были заслуженной слабостью.

Бог знает, он за них заплатил, и не одним способом.

Они говорили, что душу человека невозможно оценить. Яков Киров знал другое. И Нью-Йорк тоже знал другое, поэтому это место так ему подходило. Будучи генеральным консулом России в городе, кто лучше мог насладиться тем, что скрывалось под тонким, как бумага, фасадом протестантской, англосаксонской морали? В Нью-Йорке, возможно, больше, чем где-либо ещё на земле, он обнаружил, что любой порок, любая распущенность, любое развращение души можно удовлетворить. Не было такой зудящей чесотки, которую они не утолили бы. В отелях были потайные входы. В ресторанах — потайные двери. В задних переулках были замаскированные отсеки для доставки, ведущие к нелегальным игорным домам и опиумным притонам.

Подпольные секс-клубы удовлетворяли самые редкие вкусы.

редкий — эвфемизм для вещей, которые часто переходят черту противозакония.

Из всех даров города он получал наибольшее удовольствие, находил самым изысканным, так сказать, лакомством проституцию. В этом отношении он был обжорой, не знающей границ. Он слышал, что в Нью-Йорке больше русских проституток, чем в Москве – и мужчин, и женщин, и всех остальных. Можно было простить, если бы он подумал, что поставил себе цель познакомиться с каждой из них. На самом деле, в этот самый момент в его постели была не одна, а целых две. Ему сказали, что они брат и сестра, хотя он не был уверен в этом. Они были молоды, и выглядели, безусловно, на свой вкус. Сейчас он думал о них, о том, что заставлял их делать друг с другом, и снова проклинал тот факт, что его вызвали.

«Как они смеют?» – подумал он, лениво теребя пояс своего халата. Эти шлюхи были не из дешёвых, их хозяева брали почасовую оплату, а время тикало. Если этот проклятый вызов не поступит в ближайшее время, они исчезнут к тому времени, как он до них доберётся.

Но это было не единственное, что его раздражало. В этой задаче было и нечто унизительное, и неуважение к заслуженному им положению.

Приказано было сидеть здесь по телефону в этот неурочный час – это было ниже его достоинства. На кону стояло что-то важное для кого-то , и Кирову не нравилось, что его держат в неведении. Если бы ему пришлось гадать, он бы сказал, что дело дошло до верхушки, до «Мёртвой руки» – никто другой не смог бы заставить его и Давыдова так ходить вокруг да около, – но он не знал наверняка.

Он нетерпеливо скрещивал и распрямлял ноги. Он никак не мог устроиться поудобнее. Он сидел в удобном кресле в своём кабинете, положив на колени свёрнутое клетчатое одеяло, и он бросил его на пол. От этого он чувствовал себя калекой.

— как инвалид Ходжсона Бернетта в Секретный сад, который был Книга, кстати, ему очень нравилась. Он перечитывал её десятки раз, сначала в русском переводе, потом в английском. Его не волновало, что она детская.

Его кабинет находился на четвёртом этаже консульства, выходя окнами на тихий участок 91-й улицы рядом с парком, и в окно он уже видел машину Даниила Гречко. Это был один из консульских автомобилей, один из автомобилей Кирова , как он любил их называть, — Mercedes S-класса с шофёром, тёмными стёклами и дипломатическими номерами. Слишком хорош для простого бандита из «Аквариума», по мнению Кирова. Нелепая трата денег.

О чём думал Давыдов? Вероятно, этот мужчина ездил на «Ладе» в Москве.

Но приказ есть приказ, и Давыдов, безусловно, имел право на ресурсы. Киров посмотрел на крышу машины, на курящего водителя и…

Он прикусил губу. Что-то было не так. Судя по тому, что ему сказали, ГРУ вербует перебежчика. Это должно было быть для них проще простого. Им же не нужно было её похищать. Вероятно, она сама хотела, чтобы её вызволили. Они могли бы прислать ей такси.

Но Москве каким-то образом удавалось представить всё это крайне запутанным. Это подтверждало мнение Кирова, что новое руководство «Аквариума» — всего лишь сборище недоумков. Хуже того, они были выскочками, выскочками — словно оруэлловские свиньи. Они понятия не имели, какие жертвы были принесены, чтобы попасть в эти шикарные кабинеты, и не знали, чем себя занять, оказавшись там.

Это была свора грязных большевиков, пытающихся прибрать к рукам царские жемчуга. Не потому ли пришлось пережить столько страданий? Чтобы такие люди носили часы «Ролекс» и пили импортное пиво? Для них это добром не кончится, подумал он, и на его лице расплылась хрипловатая улыбка. Для них это совсем добром не кончится.

Его раздумья прервал резкий стук двери. Это была его экономка, белоруска по имени Оксана Иткина, которая, шаркая, вошла в комнату с подносом, полным кофе, который она еле держала на руке. Она суетилась с тех пор, как получила указание из кабинета Давыдова – так волнительно было быть на ногах в такой час – и, грохотав, принесла свой полный фарфоровый кофейный сервиз, предназначенный для особых случаев, и тарелку свежих пончиков. Она поставила всё это на стол рядом со стулом Кирова.

«Смотрите», — прорычал он, когда из маленького кувшинчика выплеснулось немного молока.

Она вытерла его краем фартука и сказала: «Вы уверены, что я больше ничего не могу вам принести?» Она говорила по-русски с таким акцентом, что можно было подумать, будто она нарочно коверкает язык, и добавила: «Я могла бы разжечь огонь».

Она просто увлеклась. «На столе сигара»,

сказал он.

Она неодобрительно цокнула языком, но нашла свежеупакованную панателу и разрезала её для него серебряной гильотиной, подаренной президентом. Она подошла, и Киров наклонился к ней, словно для поцелуя, и позволил ей взять сигару прямо ему в рот. Этот небольшой манёвр, похоже, ей понравился; по крайней мере, она не возражала, когда он предлагал, и вслед за этим поднесла пламя зажигалки, пока он сосал и пыхтел, пытаясь разжечь пламя.

«Вы уверены, что они сказали четыре?» — спросил он, вынимая сигару изо рта и проверяя, горит ли она.

«Сказали в одиннадцать по московскому времени», — сказала она. «Непосредственно перед этим должна была состояться встреча».

«Понятно», — сказал Киров, взглянув на часы. «Опоздал, значит, мерзавец».

Она кивнула и поспешила прочь, оставив его наливать себе кофе. Он как раз размешивал молоко, когда зазвонил телефон, чуть не сбросив чашку с блюдца.

OceanofPDF.com

11

Кларисса вернулась в комнату и огляделась, почти ожидая увидеть Лэнса с пистолетом, направленным на неё. Успокойся, сказала она себе. Соберись . Лэнс был на полпути в Тетерборо. Теперь ей нужно было собрать вещи и убраться оттуда к черту. Она посмотрела на часы. Если она не пошевелится, то опоздает.

Она поспешно оделась и посмотрела на себя в зеркало, гадая, наблюдает ли за ней Арсен, пока она крашу губы.

Она схватила сумочку и поискала на подкладке небольшую дырочку. Найдя её, она полезла внутрь за спрятанной там ювелирной отвёрткой. Затем она подошла к полированному шкафчику из красного дерева в углу комнаты. В нём находился мини-бар – холодильник был встроен в него, так что всё выглядело роскошно и сделано из дерева – и отвёрткой она открутила четыре винта, удерживавших обшивку. Это позволило ей вытащить холодильник из шкафчика, вместе с маленькими бутылочками…

Бутылочка с грохотом и падением вывалилась из-под неё. Она потянулась за неё и нашла конверт, который положила туда накануне.

Она посмотрела на него. На лицевой стороне было напечатано её имя, имя акушера и сине-жёлтая эмблема отделения перинатологии и медицины плода Университета Джонса Хопкинса. Она собиралась положить его в сумочку…

Часы тикали, но вместо этого она открыла его и в последний раз взглянула на УЗИ. Кто знает, когда ей представится возможность увидеть его снова? Смотреть было особенно не на что – размытое чёрно-белое изображение тёмного пятна внутри более светлого. Материнский инстинкт у неё был не очень развит.

— на самом деле она все еще надеялась, что Кремль прикажет ей полностью прервать беременность, — но глядя сейчас на этот комок, она не могла не задаться вопросом, что с ним станет.

Она убеждала себя, что ей всё равно. Она была нейтральной. Беспристрастной. Плод был собственностью Гречко. Бог свидетель, это была его идея. Он даже давал ей гормональные таблетки из лаборатории в Свердловском военном городке, чтобы повысить её фертильность. Нужно быть реалисткой. Путешествуй налегке, сказала она себе.

Никому не доверять. Ничего не чувствовать. Лэнс никогда не приедет в Москву играть в « Счастливые семьи» . Он никогда не полюбит её. Более того, если она когда-нибудь снова его увидит, это будет означать, что либо он нашёл её, чтобы убить, либо ГРУ успешно вынудило его сбежать. В любом случае, он узнает, что она сделала, как она его предала, и возненавидит её за это.

Внезапно по её спине пробежал холодок, но теперь уже бесполезно сомневаться. Она заправила постель. Теперь ей придётся в ней спать.

«Я рожу ребенка не для того, чтобы ты его убил», — сказала она Гречко на второй встрече.

«Мы никогда его не убьем», — выдохнул он, как будто сама эта мысль потрясла его.

«Боже мой, Кларисса. Мы не монстры».

«Я знаю, на что способен Кремль», — сказала она с пепельным лицом и предельно серьёзным видом.

«Не будет никакого угла», — сказал он. «Ребёнок даёт нам рычаг. Это значит, что нужно обеспечить его безопасность. Обеспечить вашу безопасность».

«Я не уверен, что ты сможешь подтолкнуть такого мужчину, как Лэнс, только из-за ребенка».

«Узнаем, правда?» — сказал Гречко, и она задумалась. Они действительно не знали. Кто мог такое предсказать?

«Ты играешь с огнем», — сказала она.

«Я привык играть с огнем».

«Вы привыкли к ожогам?»

Это было последнее, что она ему сказала. На этом их встреча завершилась.

Она убрала фотографию обратно в конверт, а конверт положила в сумочку, рядом с выданной ей агентством 9-мм «Береттой». Она собиралась засунуть «Глок» Арсена за пояс юбки, в неудобное место…

Ей определённо придётся остаться в пальто, чтобы скрыть его, но в последний момент она решила вернуть его за мини-бар, где лежал конверт. Кто знает? Может быть, она вернётся. Может быть, она будет этому рада.

Она прикрепила обратно панели из красного дерева вокруг мини-бара, затем бросила остальные вещи в чемодан (он был небольшим, она взяла с собой только то, что ожидалось от поездки на выходные), и защелкнула защелки.

Вот оно, подумала она, глядя на него. Это всё, что она возьмёт с собой из одной жизни в другую. Ни один предмет из этого чемодана не был взят из-за сентиментальной ценности. Те немногие личные вещи, что у неё остались с детства – обручальное кольцо матери, их фотография вдвоём на Кони-Айленде, когда ей было восемь, фотография золотистого ретривера по кличке Люси – всё ещё лежали там, где и всегда, в запертом ящике тумбочки в её квартире в Вашингтоне. Она больше никогда их не увидит.

Это не такая уж большая жертва, сказала она себе – ей уже приходилось срываться с насиженных мест, обрывать связи, ничего нового – но что-то ныло в душе подсказывало, что на этот раз всё по-другому. На этот раз это было путешествие в один конец. Словно иммигрант из далекого прошлого, прибывший морем, она никогда не вернётся на родину. Город, где она родилась, могила матери, даже фоновый шум американской жизни – лица на монетах, синева почтового ящика, щит на межштатном дорожном знаке – всё это она больше никогда не увидит. Отныне она будет беглянкой, иностранкой, предательницей в бегах. И она будет в России, где семь месяцев в году лежит снег, а её знание языка было в лучшем случае рудиментарным. Ей нужно было быть готовой к этому – к новому имени, к новой личности, к тому, что она зайдёт в продуктовый магазин и не узнает ни одного бренда. Учитывая обстоятельства, эти опасения могли показаться незначительными, но она вдруг ощутила их с такой остротой, какой раньше не ощущала. Вот оно. Она перешла Рубикон.

Она снова посмотрела на часы. Она опоздала. Она была почти на месте. Ещё одно препятствие, и она будет дома. Гречко вызовет машину, чтобы отвезти её на какой-нибудь дальний аэродром, окружённый кукурузными полями и

Забор из колючей проволоки. По крайней мере, так она себе это представляла. Она подойдёт к самолёту ГРУ на небольшой частной взлётно-посадочной полосе, поднимется по трапу, сядет в самолёт, и – пуф! – её не будет. А Рот и Лэнс останутся чесать затылки, гадая, где они ошиблись, как они упустили самое большое предательство в своей жизни. Она представила себе это, выражение их лиц. Может быть, когда-нибудь в далёком будущем, когда она будет лежать у бассейна на черноморском курорте, потягивая шампанское и закусывая блинами с белужьей икрой, она отправит им открытку.