он закурил сигару, выбросил из головы все мысли о побежденных империях и сосредоточился исключительно на том, чтобы втянуть в рот густой синий дым.

Он замер на мгновение, неподвижный, сосредоточившись, затем встал и ощупал дверь. Она была заперта снаружи, как и ожидалось, и хотя выглядела как дубовая, он знал, что между деревянными панелями находится сталь, достаточно толстая, чтобы обшить корпус атомной подводной лодки. Прорваться сквозь неё силой не получится.

Он прочистил горло и попытался крикнуть достаточно громко, чтобы его было слышно сквозь сталь. «Алло? Кто там? Вы знаете, кто я?»

Ответа не было.

Он навалился плечом на дверь, совершенно бесполезно, а затем начал стучать кулаками по цельному дереву. По мере того, как последствия происходящего до него доходили, в нём росла ярость, и он бил дверь всё сильнее и сильнее, пока кулаки не начали кровоточить. Он остановился только тогда, когда руки совсем обессилели. К тому времени плоть на его руках была настолько измята, что они рисковали получить необратимые повреждения. Он был в таком безумии, что, будь кто-нибудь рядом с ним в комнате, он бы легко убил его. Он уже делал это раньше.

Запыхавшись и тяжело дыша, он подошел к столу и сбросил с него компьютер и прочую электронику, затем наклонился и изо всех сил навалился на его массивный стол. Опрокинув его, он подошел к окну и бросился на стекло, словно зверь в клетке, впавший в ярость. Если бы стекло не выдержало, он бы разбился насмерть о каменные плиты Сенатского дворца сорока футами ниже. Стекло, которое, по сути, было рассчитано на прямой удар 125-мм танка Т-14 «Армата», не поддалось, и Молотов чуть не потерял сознание, продолжая биться.

Владимир Молотов был человеком, сочетавшим в себе странные психологические особенности, и его стремительный взлет к власти сопровождался параллельным ухудшением состояния его психического здоровья. Его врачи и советники десятилетиями указывали ему на это. Они утверждали, что его приступы паранойи, из-за которых он неоднократно проводил чистки в высших эшелонах власти, представляли угрозу для способности режима контролировать ситуацию. Они также утверждали, что его приступы неконтролируемой ярости, которые часто приводили к тяжёлым травмам или даже смерти любого, кому не повезло оказаться в зоне поражения в момент их возникновения, в конечном итоге приводили к инсульту или сердечному приступу. Врачи предлагали лечение, организовывали…

Терапии и лекарства, которые обещали вернуть его поведение в пределы нормы, но Молотов отказывался от всего, что ему пытались навязать.

На самом деле он не пытался как-либо изменить свое поведение, предпочитая вместо этого рассматривать свои крайности не как слабости, а как сильные стороны.

Он заявил советникам, что его поведение – секретное оружие, позволяющее ему делать то, что другие не могли одобрить. Именно крайности, утверждал он, позволяли ему глотать желчь, причинять страдания и приносить поистине колоссальные жертвы, необходимые для того, чтобы вытащить забытую, застоявшуюся дыру вроде России на лидирующие позиции среди мировых держав. Он твёрдо убеждён, что до его правления Россия была истощенной силой, катящейся по наклонной плоскости, и вся страна находилась под угрозой быть отправленной на свалку истории. Видные политики в НАТО начали открыто называть её третьесортной державой, а западные СМИ без конца цитировали статистику, например, о том, что её население меньше населения Бангладеш, а экономика меньше южнокорейской.

Больше никто такого не говорил.

Он также считал, что его крайности, особенно острая паранойя, стали причиной того, что ни один внутренний соперник никогда не представлял реальной угрозы его правлению. Именно паранойя позволяла ему видеть угрозы до того, как они разрастались, и искоренять их, прежде чем они превращались в чудовищ, которых невозможно было сдержать.

Но на этот раз этого не произошло. Что-то пошло совсем не так. Почему, подумал он, он не увидел в траве гадюку, которая была Осипом Шипенко? Почему он не узнал эту кукушку в его гнезде? Как этому тошнотворному чудовищу удавалось так долго ускользать от его инстинктов? Да ещё и прямо у него под носом?

Взрыв, произошедший совсем недалеко, сотряс здание и вырвал Молотова из раздумий. С потолка посыпалась пыль, светильники дрожали и тряслись. Он сидел на краю опрокинутого стола, тяжело дыша, и оглядывал только что учинённый им хаос. Ещё несколько минут назад этот кабинет был одним из наиболее прекрасно сохранившихся образцов русской церковной архитектуры XV века в стране. Теперь пятисотлетняя мебель была сломана, иконы, заказанные царём Александром III и кропотливо отреставрированные в Палехе в XIX веке, разбиты вдребезги, и даже его собственный драгоценный хьюмидор валялся разбитым на полу.

Ещё один взрыв, ближе предыдущего, пронёсся по воздуху. Конец близок, подумал он. Они идут за ним. Как и многих до него, кто жил в этом здании, в этом самом офисе, его вытащит толпа и убьёт во дворе, как дикую собаку.

Слово «Кремль» произошло от древнетатарского слова, означающего «крепость». Именно этим и был Кремль, один из самых грозных на планете, с двумя милями оборонительной стены высотой более 60 футов и толщиной 20 футов. Его оборона была прорвана всего трижды за всю историю: один раз монголами, один раз поляками четыреста лет спустя и, наконец, Наполеоном в 1812 году. Его бастионы состояли из такой массы камня, что когда Наполеон обложил всё вокруг динамитом и попытался взорвать, взрывчатка не оказала никакого воздействия.

И всё это не учитывало многочисленные меры по укреплению безопасности, проведённые Советами, а затем и самим режимом Молотова, которые превратили Кремль из физической крепости в технологическую. Если бы он пал сегодня под натиском мирных жителей, вооружённых вилами и лопатами, то это произошло бы не из-за недостатка обороноспособности.

Комната, в которой он находился, в центре треугольного комплекса, граничащего с бывшим президиумом, арсеналом и высокой стеной, окаймляющей западный край Красной площади, считалась одним из самых надёжно защищённых и труднодоступных мест на планете. Она была сравнима с личным кабинетом Папы Римского в Ватикане или той частью Лувра, где хранилась «Мона Лиза». Именно поэтому Ленин сделал её своей резиденцией в 1918 году, а после него и Сталин.

Он должен был быть абсолютно невосприимчив к любым внутренним восстаниям.

И всё же, в него врывались со всех сторон. Он слышал выстрелы собственными ушами. Он чувствовал взрывы, когда преступные захватчики пробивались по коридорам. Отрицать это было бессмысленно. Неверные прорвались в святая святых, монголы проникли в святая святых, и они шли за ним.

Он подошёл к окну и ясно увидел, как солдаты его элитного Президентского полка убегают от безоружных протестующих, бросая на землю полуавтоматические карабины. Кто-то явно добрался до них. Они даже не сопротивлялись. Со стороны Успенской церкви и Патриарших палат валил дым, и всё больше протестующих заполняли Сенатскую площадь.

За спиной у себя в коридоре, прямо у двери, раздались выстрелы, а затем раздался ещё один взрыв и что-то похожее на крики. Он понял, что люди, которые его арестовали, пытаются отбиваться от протестующих, но понимал, что это не обязательно хорошая новость для него. Кого-то застрелили прямо у двери, и он жалобно плакал. Молотов почувствовал, как сжались мышцы в груди, но подавил в себе желание паниковать. Если его время действительно пришло, то он падет как мужчина, а не как младенец.

Он поднялся на ноги и поправил костюм. В конце концов, есть стандарты, которые нужно соблюдать. За десятилетия своего правления он превратился из чопорного бывшего офицера КГБ, известного своей безвкусицей, в развязного, ошеломляюще дерзкого мирового лидера, известного своей гладко зачесанной назад прической, которая у многих ассоциировалась со старыми гангстерскими фильмами. Когда по коридору разнеслось эхо выстрелов, он заметил на полу неповрежденную сигару и поднял ее.

Затем он встал у окна, зажег свечу и стал ждать.

Конец пришёл, подумал он, смакуя дым. Эпоха Владимира Молотова закончилась. Будь он на борту «Титаника», струнный квартет играл бы на палубе, когда корабль перевернулся. Он не мог жаловаться. Это был удачный рейс. И никто никогда не сможет сказать, что его режим сдох, скуля. Правление Владимира Молотова не зачахло и не скатилось в жалкий упадок, как и многие другие несостоявшиеся правительства. Его погубила война.

Война.

Этот великий бросок костей.

Он сделал это во имя величия Родины, и если бы смерть была ценой, он заплатил бы её добровольно и мужественно. Ни на секунду он не сожалел об этом. Ни на мгновение он не чувствовал вины. Он слишком много раз воевал для этого. Чечня, Грузия, Крым, Сирия. Двадцать лет он стирал города в порошок. Он нападал на больницы и детские сады, применял зарин против бегущих мирных жителей, опустошал целые регионы российской периферии. Никто ни на секунду не притворялся, что он чувствует вину за это.

Никто и глазом не моргнул. Ни американцы, ни европейцы, ни уж тем более его внутренние критики. Утверждать обратное было бы лишь циничным лицемерием разлагающегося, рушащегося мира, сбившегося с пути.

Президент Молотов в глубине души знал, кем он был, знал, что он сделал, какие преступления он совершил и какие грехи он совершил. И он знал,

Единственная причина, по которой его сейчас свергли, заключалась в том, что он дрогнул, споткнулся и его враги увидели свой шанс.

Он гордился тем, что начал на Украине, и знал, что его не накажут за насилие и смерть, которые он принес людям.

Его наказывали за одно-единственное дело. Он сделал недостаточно. Он нарушил единственное правило мирового порядка. Он потерпел неудачу. Он пошёл на войну, и его войска не смогли взять Киев в первые дни вторжения. Его наказывали не за убийство украинцев. Его наказывали за то, что он не смог поставить их на колени достаточно быстро.

Если бы его танки взяли Киев, как обещали, если бы они прошли по Крещатику и вышли на Майдан в срок, ничего этого бы не случилось. У Шипенко не хватило бы смелости нанести удар. Запад не сплотился бы вокруг Украины. А ЦРУ не посмело бы вмешиваться в его дела.

Именно это он и говорил себе, пока выстрелы в коридоре становились всё громче. Он сделал это по-своему и сделает это снова. Он сделает всё то же самое снова, думал он, попыхивая сигарой, и ничего не изменит.

Громкий, резкий звук автоматных очередей, ударивших по стальному замку двери, вернул его в настоящее. За ним последовал звук, похожий на звук электроинструмента. Шум становился всё громче и продолжался какое-то время, достаточное, чтобы он успел докурить сигару, но наконец, медленно, тяжёлая дверь, защищавшая его от захватчиков, распахнулась на петлях, и в комнату, спотыкаясь, ввалился мужчина в футболке сборной России по футболу. «Вот он!» — крикнул он через плечо, когда вслед за ним в комнату вошло ещё больше людей. «Мы его нашли. Мы нашли этого мерзавца».

Молотов поднялся на ноги и сделал глубокий вдох. Затем он поднял кулаки. Он не собирался сдаваться без боя.

Мужчина взглянул на него, на его боевую позу, и замедлил шаг, чтобы дать товарищам догнать его. Вскоре небольшой кабинет заполнился обычными людьми, мужчинами и женщинами: одни держали в руках примитивное оружие, другие несли флаги на плечах, словно спортивные болельщики. Одна женщина держала мобильный телефон горизонтально, направленный на Молотова, и снимала всё в прямом эфире для всего мира.

Молотов попыхтел сигарой и вызывающе посмотрел на нее.

«Владимир Молотов, — объявил мужчина, размахивая пистолетом, — от имени народа России…»

Молотов бросился на него, царапая его лицо ногтями, выдавливая глазное яблоко в яростной, отчаянной атаке, а затем раздался хлопок выпущенной пули, и после этого все стихло.

OceanofPDF.com

11

Было ещё темно, когда Лэнс приближался к огромной центральной площади Луганска. Он прислонился к кирпичной стене на углу и закурил сигарету, чтобы выиграть время. Что-то серьёзное определённо назревало. В нескольких кварталах вокруг площади были усилены меры безопасности, что резко контрастировало с плачевно слабой обстановкой вдали от центра. Там он пересёк несколько блокпостов, где солдаты были либо пьяны, либо спали, либо вообще отсутствовали на своих постах. Теперь, глядя на булыжную мостовую, он увидел три ударных вертолёта Ми-24, стоявших у центрального фонтана. Ми-24, или «крокодилы», как их ласково называли русские, были грозными одиннадцатитонных машинами, и эти три были модернизированы для перевозки особо ценных военнослужащих. Похоже, даже самый дальний из трёх был вооружён сверхзвуковыми ракетами 9М120 «Атака-В». Клара была права. Он определенно оказался в нужном месте.

На остатках низкой стены вокруг фонтана сидела группа солдат, в основном пьянствующих и распивающих самогон из стеклянной бутылки без этикетки . Они развели огонь в стальной бочке и, похоже, смотрели переносной телевизор, старый советский, работающий на батарейках, с электронно-лучевой трубкой. Лэнс узнал бело-голубую пластиковую коробочку с маленьким, резко выпуклым экраном спереди и большой белой ручкой сверху. Один из мужчин пытался настроить его, в то время как другой возился с длинной выдвижной антенной, к которой он примотал проволочную вешалку для одежды. У него это получалось не очень хорошо, отчасти потому, что обе его руки были обмотаны бинтами, и Лэнс задавался вопросом, почему кто-то другой не взялся за дело. На его лице тоже была повязка, и, судя по тому, насколько она была чистой, она должна была быть довольно свежей.

В любом случае, это были не первые мужчины, которых Лэнс видел той ночью, которые с трудом ловили телевизионный сигнал. Дважды, проходя по городу, он видел солдат, столпившихся у экранов телевизоров или стучащих по мониторам компьютеров, словно Россия только что вышла в финал чемпионата мира, и все пытались настроиться на этот важный матч.