Как в тот раз, когда очень старая цыганка взяла его за руку, посмотрела ему в глаза и произнесла слова: «Экспресс Кэлэраши». Тогда он не понимал их значения, но потом вник в суть, покопался в записях Căile Ferate Române, румынской национальной железнодорожной компании, и узнал.

Его дед по отцовской линии, Михай Антонеску, работал вышкищиком в компании. Он родом из деревни Бэлилешть, недалеко от Питешть, где румынское правительство разместило одну из крупнейших в стране сортировочных станций. Маневровое дело, как узнал Константин, представляло собой процесс разделения и сортировки грузовых вагонов, их отцепки от одного поезда и прицепки к другому. Работа была несложной, но на практике перемещение десятков тонн неприводной стали по наклонным параллельным путям и доставка её в нужное место, не поднимая обратно наверх, было тонким искусством.

Бэлилешть занимал стратегически выгодное положение между Дунаем, склонами Трансильванских Альп и столицей. Ежедневно через него проходили сотни груженых скотом вагонов, направлявшихся на огромные бойни Бухареста.

Работа была тяжёлой, но Константин видел по досье деда, что тот с ней справлялся. Выталкивать вагоны на передний путь, расцеплять их при подъёме на горку и останавливать, подкладывая перед ними клинья, – всё это давалось ему легко. Он умел обгонять неуклюжие вагоны, катившиеся под уклон, и в самый последний момент опускать клинья под колёса. Ему лично приписывали экономию компании на установке автоматических замедлителей.

Это была опасная работа — мальчишки постоянно гибли, бегая под машинами без тормозов и водителей. Если они ехали слишком медленно, если спотыкались, если их ноги попадали под рельсы, никто не мог остановить катящиеся машины. Но Михай пережил эти первые годы и поднялся по карьерной лестнице. Самое главное, он не принимал участия в забастовках и рабочих волнениях, которые терзали Румынию в годы, предшествовавшие началу Второй мировой войны.

В те дни коммунисты были повсюду, и начальство Михая ценило преданность превыше всего. Когда в 1940 году было образовано Национальное легионерское государство, Михай вступил в Железную гвардию. Читая записи, Константин мог сделать лишь вывод, что это было сделано для того, чтобы угодить его работодателям. Сам Михай не питал любви к насилию. У него не было явных политических взглядов. Он был человеком компании и ничем больше. Железнодорожником. Родись он в Соединённых Штатах, он бы посвятил свою жизнь «Дженерал моторс», «Стандарт ойл» или «Дженерал электрик». Он бы тихо работал, обналичивал зарплату, выпивал на рождественской вечеринке и вышел на пенсию в шестьдесят пятый день рождения. Вот таким он был человеком.

Но он родился не в Соединённых Штатах, а в Румынии, и за шесть лет работы на сортировочной станции в Бэлилешть он ни разу не пропустил смену, не взял больничный и даже не опоздал. Более того, он часто брал дополнительную работу и подменял других. Это окупилось, и к своему двадцати четвёртому дню рождения он получил повышение до машиниста поезда – должность, почти невообразимо престижная для юноши его возраста. На этом история могла бы и закончиться. Он мог бы закончить свои годы, управляя своим поездом, перегоняя овец и коров на скотобойни в Питешти и Бухаресте, и всё было бы иначе. Он был простым человеком, и его амбиции не простирались дальше этого.

Но история на этом не закончилась. Смысл слов цыганки на этом не закончился. События, далекие от понимания Михая — вторжение Гитлера в Польшу, падение Франции, разрыв пакта Молотова-Риббентропа — привели к тому, что к июню 1941 года Румыния оказалась в состоянии войны. И не просто в состоянии войны, а частью крупнейшего сухопутного вторжения в истории человеческих войн, продвигаясь на восток вместе со странами Оси, которые были вторыми по численности участниками операции «Барбаросса». Через несколько недель румынские солдаты сражались бок о бок с немцами на Украине, в Бессарабии, а в конце концов даже в Сталинграде.

Все, кто обладал властью, от правительства в Бухаресте до местных политиков в Питешти и руководства железнодорожной компании, были охвачены антибольшевистским, антисемитским безумием. Румыния совершила немыслимое. Она пошла на Россию, она дала медведю по морде и боялась, что игра не окупится. Красная Армия была крупнейшей в мире, и все нутром чувствовали, что настанет день, когда она отомстит.

Именно в таких условиях Михай получил право на перегон скота в Яссы, перегоняя его из самых восточных уголков страны, граничащих с Бессарабией, Северной Буковиной и Молдавией. Яссы когда-то были столицей Румынии, но когда Михай прибыл туда, город оказался прямо на пути Красной Армии, которая должна была начать контрнаступление. И все знали, что так и будет. Даже в документах железнодорожной компании были указаны меры, принятые для защиты локомотивов и подвижного состава от оккупантов.

Михай прибыл в город, где население боялось русских, презирало евреев и, если не любило, то, безусловно, надеялось на выгоду от немцев.

Подобные настроения можно было встретить по всей стране, но в Яссах, из-за их расположения напротив русских, они были особенно сильны.

Однако Михай записал в журнале своей роты не страх, а вмешательство немецкого абвера в расписание, из-за которого он прибыл в город на шесть часов позже запланированного. Шесть часов — существенная задержка при перевозке чувствительного скота в румынскую летнюю жару. Это означало бы потери, гибель животных.

Но задержка никого не волновала. Его тут же вызвали в кабинет начальника станции, где агент румынской спецслужбы Serviciul Special de Informații сообщил ему, что его поезд захвачен военными. Ему показали документ, подписанный советом директоров железнодорожной компании в Бухаресте, который для Михая имел такую же силу, как указ Папы Римского.

В отчете начальника станции говорится, что Михай поднял руку ко лбу в знак приветствия и сказал: «Я готов служить своей стране, как прикажет компания».

Затем он отдал честь двум присутствовавшим офицерам абвера и сказал: «Зиг хайль! Зиг хайль!», по-видимому, не понимая значения этих слов.

Из дневника Михая следовало, что он считал приказ одинаковым, независимо от того, исходил ли он от начальника местной станции, штаб-квартиры компании в Бухаресте или рейхсканцелярии в Берлине. Он был водителем и ехал туда, куда ему приказывали.

Точные распоряжения от него ждали только на следующий день, и ему велели ждать на станции, готовым к бою. Ему выдали три талона на питание в станционной столовой, а также пропуск в служебное общежитие, где к его услугам были койка с грубыми одеялами и душ на открытом воздухе. Конечно, это был не пятизвёздочный отель, но всё же лучше, чем ночевать в локомотиве, где двигатель будет гудеть всю ночь напролёт.

В штабной столовой, которой также пользовались военные, он заметил, что офицеры абвера хозяйничали там. Они склонились над большими картами железнодорожной сети, выкрикивали приказы румынским чиновникам и непрерывно отправляли телеграммы в Бухарест и Берлин. Михай не видел их содержимого, но проводил в столовой часы, убивая время, куря сигареты и попивая водянистый кофе, предоставленный компанией. В это же время приказы отдавались и полицейским Ясс и Бессарабии, а также жандармерии. Румынские разведчики старались быть максимально незаметными, но немцы действовали менее изощрённо. Михай понял, что речь идёт о координируемой облаве на всё еврейское население города.

Он беспристрастно записал это в свой журнал, и если это его и заставляло задуматься, то он об этом не упоминал. Он знал, что журнал был собственностью компании, и это, возможно, делало его сдержанным. Константин также понимал, что к тому времени он уже был не чужд общим чертам нацистской идеологии. Он выслушал достаточно речей Железной гвардии, каждая из которых осуждала большевиков, коммунистов, евреев, профсоюзных лидеров и других предателей, как достойных только виселицы.

Он, конечно же, не выразил протеста ни начальнику станции, ни другим присутствовавшим в Яссах должностным лицам. Он провёл день на станции, ночевал в общежитии и лишь записал, что в здании с кирпичными стенами и металлической крышей было слишком жарко для сна.

Позже он записал то, что увидел следующим утром. Тогда это было не по его желанию, и не в журнале компании. Это произошло спустя годы, во время расследования коммунистическим правительством событий, которые к тому времени стали известны как Яссинский погром. Он показал, что встал до рассвета и вышел из барака, пройдя мимо начальника станции, дремавшего на платформе. Константину хотелось бы усомниться в этой записи. Учитывая, сколько лет прошло с тех пор, и готовность коммунистов искажать факты, когда им было выгодно, это было бы естественно. Но чем больше он читал – включая такие детали, как кучка пепла у ног начальника станции, где тот стряхивал сигареты, и тот факт, что правительство больше теряло, чем приобретало от показаний в отчёте, – тем яснее он понимал, что это правда.

Михай записал, как идёт по улице от вокзала к центру города. Вдали ему показалось, что он увидел первые проблески восхода солнца, но он быстро понял, что это не солнце, а отблески горящего здания. Затем он почувствовал запах дыма. Дойдя до площади, он…

Он увидел группу людей в чёрных сапогах, бежавших в унисон, маршируя, словно солдаты. Это было ополчение Железной гвардии, человек тридцать-сорок. Они увидели его на другой стороне площади, и на долю секунды он понял, что между ним и их оружием нет ничего, кроме формы железнодорожной компании и членского билета Железной гвардии в кармане.

Они шли дальше, не обращая на него внимания. В этот момент он услышал женский крик. Не раздумывая, он побежал на звук. В одном из зданий, выходящих на площадь, прямо в коридоре, где их было видно с улицы, другая группа мужчин избивала молодую женщину битами, сапогами и кулаками. Михай с ужасом наблюдал, как выхватили нож и нанесли женщине два удара в живот.

Мужчины ликовали по поводу того, что они сделали, в то время как кровь женщины брызнула им на лица и на белые рубашки.

«Кто ты?» — прорычал один из мужчин Михаю.

«Никто», — сказал Михай. «Машинист поезда».

«Еврей?»

«Нет», — сказал он. «Один из вас».

Мужчины оглядели его, а затем велели ему убираться. Михай повернулся и побежал обратно к вокзалу. Видимо, он где-то свернул не туда, потому что оказался на другой площади, где банда обычных гражданских без формы, но вооружённых инструментами и орудиями, окружила группу примерно из пятидесяти человек. Люди прижались спиной к стене и, казалось, собирались броситься на толпу, которая их удерживала. Противостояние продолжалось около минуты, пока не появились два сотрудника абвера и не открыли огонь из автоматов. Люди падали на землю, словно колосья пшеницы, скошенные косой.

«Что происходит?» — спросил Михай одного из толпы.

«Что ты думаешь?» — спросил мужчина. «Их время пришло».

Михай отступил. Он продолжил путь к станции. Он был дезориентирован, растерян и снова свернул не туда. Он бродил по улицам, пройдя мимо синагоги, где у двери, словно в жуткой доставке, были свалены трупы. Среди погибших были мужчины, женщины, дети, даже младенец, а группа местных мальчишек рылась среди них в поисках ценных вещей.

Когда он наконец вернулся на станцию, он был в таком состоянии, что официантка в столовой заставила его сесть и выпить чаю с сахаром. Она и сама была взволнована. Она всё это время была на станции, но, как сообщается,

Уже начали понимать, что происходит. Кровь лилась по улицам.

Он всё ещё сидел в столовой, потягивая чай и куря сигарету, оцепенев от шока, когда к нему подошёл начальник станции и вручил телеграмму с его приказом. Он не сразу её прочитал, но по заголовку понял, что её отправил Второй отдел Специальной службы информации. Он понятия не имел, что это значит.

Снаружи, на платформе, сотни людей сбились в группы, их преследовали охранники и служебные собаки, их избивали или расстреливали, если они пытались бежать.

Их собирали по всему городу, и их становилось всё больше. Позже выяснилось, что в тот день было задержано и доставлено в участок более пяти тысяч человек.

Михай наблюдал, как один из них пытался сбежать. Это был молодой человек, которого поймал боец Железной гвардии и избил лопатой.

Стальное лезвие лопаты зацепило мужчину под неприятным углом. Кровь хлынула из его шеи на три метра в воздух, пока мужчина отчаянно бил из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти источник крови, словно пытаясь заткнуть течь в спасательной шлюпке. Его мать – должно быть, это была его мать – подбежала к нему и стала умолять о помощи. Она издала пронзительный, душераздирающий крик, пока немецкий офицер не подошёл и не выстрелил им обоим в головы из пистолета.

Когда казалось, что всех собрали, охранники выстроили людей в шеренги, а немцы расставили столы и стулья и вытащили толстые книги в кожаных переплётах. Затем они записали имена, адреса и другие данные людей, прежде чем затолкать их в вагоны для скота.

Повсюду плакали и кричали люди. Матерей разлучали с детьми, мужей с жёнами, братьев и сестёр друг с другом. Их подталкивали к поездам, били кнутами и плетями, пока они не забились в вагоны так плотно, что каждый девятиметровый вагон, рассчитанный максимум на сорок взрослых коров, вмещал сотни людей. Все пять тысяч человек поглотили всего двадцать скотовозов.

Утро тянулось, а Михай всё читал и перечитывал свой приказ. Он никак не мог его понять.

Бойцы Железной гвардии ходили взад-вперёд по всей платформе, следя за тем, чтобы никто не сбежал из поезда. Некоторые из них принялись заколачивать окна деревянными досками. На дверях висели тяжёлые цепи.

На ручки вагонов надели задвижки, чтобы они не открывались. Когда поезд начал палить солнце, люди стали просить воды.

Начальник станции вынес шланг, используемый для поения скота, но абверовцы отобрали его, посмеявшись над его глупостью. Вместо воды охранники заткнули колючей проволокой оставшиеся щели в решётках и заперли оставшиеся люки и двери.