Дверной проем был перекрыт желтой полицейской лентой.

"Клара Исова? Она внутри?" — сказал Гилхофер на своем запинающемся чешском языке.

«Прямо здесь», — сказала Клара изнутри.

Подойдя ближе, Гилхофер увидел Клару, стоящую у двери, а у ее ног — окровавленный труп.

«О боже», — выдохнул Гилхофер, голос застрял в горле.

«Ты в порядке?» — спросила Клара. «Ты выглядишь так, будто только что увидела привидение».

«Не призрак», — тихо сказал он, не отрывая взгляда от тела. Труп принадлежал молодой женщине, её белая блузка была настолько пропитана кровью, что казалась багровой. В теле такого размера содержалось не больше полутора галлонов крови.

Лужа на полу выглядела так, будто в нее впиталась вся эта жидкость.

«Ты её знаешь», — сказала Клара. Это был не вопрос. Она поняла это по выражению его лица.

Арабелла Брэдуэлл лежала лицом вверх, её горло было настолько глубоко перерезано, что оно насквозь пронзило пищевод и трахею. Оба отверстия были хорошо видны сквозь рану. Её лицо было скрыто волосами, забрызганными кровью, но ошибиться было невозможно.

Он разговаривал с ней не больше шести часов назад. Она сидела за столом, вертя шариковую ручку между большим и указательным пальцами, и говорила о том, что ей придётся вернуть новое пальто, которое она купила, потому что оно не подошло. «Её зовут Арабелла Брэдуэлл», — сказал он, и помимо его воли дрожь пробежала по его губам и губам. «Я работала с ней в посольстве».

«Вы были близки?»

«Не так уж и близко».

«Ты работал с ней».

«Это небольшая команда», — сказал он, качая головой. «Прага — небольшая станция».

«Мне очень жаль».

"Все нормально."

«Если вам нужно...»

«Всё в порядке», — сказал он. «Просто расскажи, что у нас есть. Похоже, почерк тот же, что и вчера вечером».

«Это настолько близко, насколько это вообще возможно. Пулевое ранение в грудь. Перерезанное горло».

«Тот же пистолет?»

«Нам придется дождаться подтверждения из лаборатории, но похоже, что это так».

«Два убийства, две ночи», — сказал Гилхофер, обращаясь скорее к себе, чем к Кларе.

«Что, черт возьми, происходит?»

«Нам нужно это выяснить», — сказала Клара, — «иначе что-то мне подсказывает, что это только начало».

«Мы должны это остановить».

Клара кивнула. «Иветт Бантинг, Арабелла Брэдуэлл», — сказала она. «Над чем они работали? Что у них было общего? Были ли они вовлечены в что-то деликатное?»

Гилхофер глубоко вздохнул. Внезапно ему стало очень тяжело, словно даже просто встать стоило ему больше усилий, чем он мог себе позволить. Он облокотился на кухонный стол и попытался прочистить голову. Где бы сейчас ни был его разум, мыслить он не мог. Он не мог понять, что происходит. Он знал, чем занимаются Арабелла и Иветт. Или думал, что знает. Ошибся ли он в своих предположениях? Работали ли они над чем-то особенным для Лэнгли? Если и работали, то он не мог себе этого представить. Он, конечно же, знал, на что Арабелла тратит своё время. Значительная часть её работы исходила непосредственно от него или передавалась ей из Лэнгли в сообщениях, к которым у него был доступ.

Он вообще мало что видел из того, что можно было бы назвать деликатным.

Определенно ничего, что могло бы хоть как-то заинтересовать русских.

Он посмотрел на Клару. «Я не знаю, что мы видим», — сказал он. «Правда, не знаю».

«Если ты что-то скрываешь, — сказала она, — это только укусит нас обоих под зад».

Он покачал головой. «Не вижу», — сказал он. «Это бессмыслица».

«Кому-то это кажется логичным», — сказала она. «Есть нить, которая связывает этих женщин. Мы знаем, что они американки. Мы знаем, что они работали в посольстве. Нам нужно выяснить, что ещё их связывало».

Что-то достаточно весомое, чтобы объяснить, почему русские заслали убийц».

«Что бы это ни было, меня об этом никогда не посвящали».

«Разве ты не выше их?»

«Я работаю в Государственном департаменте».

«Ты сказал, что работал с Арабеллой», — сказала Клара, наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть рану на ее шее.

«Она была главным консультантом».

«КИ?»

«Связной с контрразведкой. Она координировала работу моего отдела, который отвечает за безопасность посольств, и ЦРУ, которое занимается… ну, вы знаете».

"Интеллект."

"Верно."

«Вы тесно с ней работали?»

«Да, но если бы Лэнгли отправляла свои личные сообщения, я бы об этом ни за что не узнал».

«Из того, что вы видели, в чем она была замешана?»

«Обычные дела, — сказал Гилхофер. — Обыденные дела. Она отвечала за то, чтобы новому начальнику участка было выделено парковочное место. Я помню это, потому что это меня взъерошило. В итоге она заняла одно из наших».

«Твой?»

«Госдепартамент. У нас было самое крупное задание».

«Итак, — сказала Клара, — каким-то образом она прошла путь от управления парковочными местами до убийства ГРУ».

Гилхофер покачал головой. «Похоже на то, правда?»

«Вы заметили какие-нибудь изменения в её поведении в последнее время? Или в поведении Иветт?»

«Нет, но я имею в виду…»

«Ты не обратил внимания».

«Я не знал, что их собираются убить».

«Нам нужно выяснить, что известно русским».

Гильхофер встал и подошёл к двери. «Замок не сломан», — сказал он.

«Да, я это заметил».

«Как вы думаете, она знала убийцу?»

«Это пришло мне в голову».

«Мне нужно позвонить своему контактному лицу в Лэнгли», — сказал Гилхофер. «Что бы они ни скрывали, им нужно начать говорить».

«Передайте им, что они должны впустить нас, иначе будут готовы к тому, что подобное будет продолжаться».

«А что с квартирой?» — спросил Гилхофер. «Что-нибудь пропало? Есть ли следы обыска?»

«Насколько я могу судить, ничего».

Гилхофер оглядел гостиную. Казалось, всё на своих местах. Всё было аккуратно, но не идеально. Он открыл несколько ящиков, поднял подушки дивана. Нашёл немного мелочи. «Кто-то хочет, чтобы мы знали, что это ГРУ», — сказал он.

«Пули?»

«Я не думаю, что это совпадение».

«Это не значит, что это точно ГРУ, — сказала Клара. — Нам не стоит быть слишком самоуверенными».

Он кивнул.

Клара обшарила карманы Арабеллы и вытащила скомканный клочок бумаги. Похоже на квитанцию. «Если только, — сказала она, — их преследуют не за то, кто они есть, а за то, что они собой представляют».

«Что они собой представляют?»

«Они молодые. Они самки. Они красивые».

«Они американцы».

«ЦРУ».

«Кто мог нацелиться на молодых женщин-агентов ЦРУ?»

Клара пожала плечами. «Кто станет нападать на кого-то? Ты же сам говорил, что они не занимаются ничем секретным».

"Насколько я знаю."

«Но вы считаете, что это маловероятно».

«Они же молоды. Это их первое зарубежное назначение. Я бы не назвал их закалёнными в боях шпионами».

«Кто-то не любит женщин».

«Этого не может быть».

Клара подняла бровь.

«Что?» — спросил Гилхофер.

«Вы будете удивлены».

«То есть, я знаю, что есть такие чудаки».

«Есть много мужчин, которые не любят женщин, — без обиняков сказала Клара. — На самом деле, они ненавидят женщин. Поверьте мне».

Он кивнул. Он не собирался спорить об этом, особенно когда у его ног лежала мёртвая женщина. «Что это?» — спросил он, указывая на листок бумаги, который Клара вытащила из кармана Арабеллы.

Она прочла это, и по ее лицу он понял, что это важно.

«Что там написано?»

«Она была в баре».

"Когда?"

Клара изогнула бровь. Она посмотрела на часы. «Всего несколько часов назад».

«Какой бар?»

«Пошли», — сказала она. «Это недалеко».

«Сейчас он уже не откроется».

«Нет, но я хочу посмотреть это место. Может, там есть камеры».

«Если бы она подцепила кого-то в том баре, это объяснило бы, почему замок не был сломан».

«А здесь такую девушку, американку, каждый парень вспомнит».

OceanofPDF.com

12

Долгое время никто из учёных не решался войти в камеру, где содержались Шипенко и Аня. Когда же наконец им это удалось, они принесли электрошокеры и угрожающе размахивали ими перед пациентами, чтобы удержать их. В первый раз вошли двое мужчин, оба в промышленных защитных костюмах со специальными герметичными головными уборами, которые соединялись резиновыми трубками с кислородными баллонами на спинах. Они выглядели как пришельцы из другого мира и до сих пор являются Шипенко в кошмарах.

Шипенко так и не узнал, сколько времени они с Аней провели в камере. Он знал лишь, что каким-то чудом, которое учёные не могли объяснить, он пережил это испытание. Температура в конце концов спала, кровотечение остановилось, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем его перевели из отвратительной камеры содержания на настоящую человеческую кровать в медицинской клинике Кантубека.

Ане повезло меньше. Она умерла несколькими днями ранее от приступа кровотечения, оставившего на полу палаты больше галлона крови. Шипенко так перепугался, что в этот момент ударился о стену и потерял сознание.

Он проснулся в клинике в бреду и, обнаружив, что Ани нет в комнате, впал в отчаяние. В тот момент она была единственным, кто мог его утешить, единственным человеком, который ему был дорог. Он не видел родителей несколько недель, но ни разу не спросил о них. Как будто время, проведенное в палате, стёрло из памяти всё, что было прежде.

Аня, конечно, так и не пришла, но отец пришёл. Это произошло вскоре после перевода в клинику, и, согласно журналу посещений, это был всего один раз. Шипенко ещё не пришёл в сознание и не знал, что произошло во время визита. Он знал лишь, что отец так и не вернулся. Вместо этого он первым же рейсом вылетел в Москву, и, хотя Шипенко всё ещё жил в городе, он ни разу не попытался с ним связаться.

Его мать задержалась, а когда и пришла, то сделала это с большей осторожностью. Она не вошла в комнату. Не пыталась заговорить. Не плакала. Она стояла в коридоре, наблюдая за ним через маленькое смотровое окно, прищурившись, словно боясь того, что может увидеть.

Она приходила не раз, и эти визиты были для Шипенко странными, тревожными событиями. В своей тускло освещённой комнате он видел, когда отдергивали занавеску. Он видел, как она стоит там. Она ничего не говорила, а если и говорила, он не слышал. Он тоже молчал. Он не понимал, почему она не заходит в палату – медсестры и врачи постоянно это делали, и когда он поднял руку в знак приветствия, когда увидел её в первый раз, она не ответила. Она просто стояла, пассивно наблюдая, разглядывая сына холодным, отстранённым взглядом учёного, изучающего образец.

Примерно во время ее визитов одна из медсестер оставила хирургический скальпель на столике возле его кровати.

«Чтобы поступить правильно», — сказала она ему, и когда он непонимающе посмотрел на нее, добавила: «Ради твоей бедной матери».

Он простоял у его кровати три дня, и за это время семилетний мальчик понял, что ему с ним делать. Другие, должно быть, видели его там – врачи и медсёстры. Никто не возражал.

Но он не мог этого сделать. Он даже не мог к нему прикоснуться. Не из-за желания жить, не из-за инстинкта самосохранения. Он просто был слишком напуган.

Каждый раз, когда медсестра приходила и видела, что он всё ещё там, она смотрела на него с таким презрением и презрением, что он начинал прятаться от неё под простынями. В конце концов, кто-то его убрал.

Может быть, она отдала его его матери.

Потому что её визиты прекратились. Шипенко никогда не спрашивал, почему. Через несколько недель он узнал, что она покончила с собой. Он всегда представлял, что она использует скальпель, оставленный ему медсестрой, но на самом деле она использовала пистолет Макарова его отца, оставшийся с тех времён, когда тот служил в армии. Шипенко помнил, что держал его в руках. Его…

Отец доставал его и показывал ему несколько раз. На рукояти была выгравирована звезда.

Вскоре Министерство обороны осознало, что наткнулось на настоящую находку – настоящий кладезь данных, который позволит им доработать и усовершенствовать этот штамм натуральной оспы для максимального использования в военных целях. Шипенко провёл несколько месяцев в клинике в Кантубеке, где была сформирована специализированная группа для наблюдения за его состоянием и долгосрочными последствиями заражения.

Результаты оказались настолько важными, что Кремль санкционировал строительство совершенно нового учреждения – Всесоюзного научно-исследовательского института экспериментальной вирусологии, который занимался исключительно повышением устойчивости штамма натуральной оспы, которым был заражён Шипенко. Шипенко перевели в это учреждение, расположенное в Покрове, недалеко от Москвы, где он провёл следующие восемь лет, подвергаясь пальпации, щупанию и обследованию, словно подопытная крыса. Для юноши эти годы стали бесконечной чередой мучений, унижений и ужасов, и, что неудивительно, они навсегда изменили его.

Пятнисто-папулезные рубцы, покрывавшие более девяноста процентов его тела, никогда не заживут. Гнойнички, наполненные жидкостью, которые так мучили его и Аню в изоляционном боксе и которые, как ожидали врачи, со временем превратятся в уродливые оспинные пятна, более характерные для людей, перенесших оспу, так и не дали о себе знать. Вместо того чтобы образовать рубцовую ткань, они затвердели, превратившись в шершавую корку, которая превратилась в постоянную чешуйчатую корку на его коже. Эта корка часто трескалась, вызывая постоянное кровотечение, настолько неприглядное, что однажды медсестра с двенадцатилетним стажем от отвращения тут же вырвала. Повреждения кожи оказались очень похожими на те, что наблюдались у людей с тяжёлыми ожогами, которые просто не могли зажить без пересадки кожи, и в какой-то момент для осмотра был привлечён ведущий советский специалист в этой области.

Этого мужчину звали Алибеков, и он изучил и вылечил все самые ужасные кожные заболевания, известные медицине. Одна из медсестёр сообщила Шипенко о его приезде, она даже укрепила репутацию врача и вселила в мальчика надежду на облегчение его страданий.