В любом случае, через неделю после его шестого дня рождения родителей Шипенко перевели из роскошных помещений вирусологического института в один из самых негостеприимных научных форпостов во всем Советском Союзе — сверхсекретный объект по разработке биологического оружия, известный как Аральск-7.

Объект располагался на острове Возрождения и теперь был частью постоянно расширяющейся пустыни Аралкум, поскольку Аральское море полностью высохло за прошедшие десятилетия. Шипенко, символ безжалостной чудовищности советской промышленной халатности, поражался тому, что море площадью двадцать пять тысяч квадратных миль могло просто исчезнуть. Но оно исчезло, и то, что когда-то было морским дном, погребённым под слоем воды в сто футов, теперь стало частью совершенно безжизненного пространства пустыни и солончаков, протянувшихся на сотни миль вдоль границ Казахстана и Узбекистана. Стальные каркасы старых лодок, рыболовных траулеров и даже старых судов Береговой охраны США, проданных…

Советские корабли, вывезенные после войны и привезённые поездами из Санкт-Петербурга, ржавели в песке, в сотнях миль от ближайшего побережья. Для Шипенко они были сюрреалистическим напоминанием о высохшем море и детстве на его берегах, которое было утрачено так же безвозвратно.

Город, построенный военными на острове, назывался Кантубек. Это было унылое скопление трёхэтажных бетонных многоквартирных домов, выстроившихся ровными рядами, с бункерами под ними, глубиной, равной высоте самих зданий. Здания сохранились до наших дней, как и административный центр в центре города, чьи пишущие машинки и стальные картотечные шкафы стояли точно так же, как и в день, когда город был оставлен. Здесь также были школа, магазин и кинотеатр с железными серпом и молотом над входом и огромной стеклянной люстрой в вестибюле. Перед кинотеатром находилась ржавая детская площадка с ржавой металлической статуей Сталина в центре. Всё это постоянно обдували пустынные ветры, поднимавшие столько песка, что военные больше не могли пользоваться взлётно-посадочной полосой аэродрома и могли прилетать только на вертолётах. Это они делали время от времени, чтобы контролировать и контролировать работу международных инспекторов по вооружениям и бригад по зачистке, которым периодически предоставлялся доступ на территорию.

В четырёх милях к югу от посёлка, словно декорации высокобюджетного научно-фантастического фильма, из песков возвышался исследовательский комплекс биологического оружия «Аральск-7». Он был заброшен вместе с городом, документы сгорели в кострах на парковке, а оборудование и производственные мощности спешно разобраны. Скорее , просто разбросаны. Химическая аппаратура, лабораторное оборудование, даже старые мэйнфреймы и мониторы стояли там же, где и в день закрытия завода, некоторые разбитые ломами, другие – совершенно целые. Инспекторам по оружию не потребовалось много времени, чтобы понять, что происходило. Улики были повсюду. Попытка скрыть их была настолько нерешительной и поспешной, что даже знаки биологической опасности с дверей лабораторий не были сняты. За пределами комплекса коровники, овчарни, огороженные пастбища, даже чаны и тяжёлое промышленное оборудование остались гнить.

Что касается запасов оружия, то они были сброшены в ямы, предназначенные для сжигания туш скота, без каких-либо мер по сдерживанию, кроме нескольких футов земли и песка. Не было установлено ни ограждения, ни предупреждающего знака.

Все это было прекрасно видно американским разведывательным самолетам и спутникам, которые несколько лет назад направились на это место, после того как их предупредили о его присутствии

Советские перебежчики. Эти сообщения подтвердились, когда в девяностых годах инспекторам разрешили посетить остров. Были предприняты некоторые скромные попытки зачистить остров, пока дух сотрудничества не иссяк и президент Молотов не взошел на престол.

Весь остров был памятником масштабам советской программы биологического оружия. На пике её существования здесь проживало почти две тысячи человек…

Там жили микробиологи, вирусологи, биохимики, военнослужащие и их семьи. Объект находился в невероятной удалённости, добраться до него можно было только четырнадцатичасовым военным рейсом из Москвы с обязательной остановкой на аэродроме 12-й Отдельной армии ПВО в Ташкенте, в шестистах милях отсюда. И эта удалённость, конечно же, была главным фактором. На объекте проводились не только исследования и разработки, не только лабораторные работы в контролируемой среде. Советскому Союзу нужны были не только научные знания, необходимые для разработки оружия, но и проверка его боевой готовности. Для этого им требовалась программа масштабных испытаний на открытом воздухе в условиях, максимально приближенных к боевым.

Они давно решили, что одним из наиболее эффективных способов доставки биологического оружия являются полёты на самолётах-аэропылителях на малых высотах. Такие самолёты были дешёвыми, доступными, легко заменяемыми, и за один полёт можно было сбросить достаточно боезаряда, чтобы уничтожить любого противника.

И вот, всего в двадцати милях южнее, на открытых пастбищах, которые поначалу так сбили с толку американских спутниковых аналитиков (не было ни единой причины, по которой кто-либо мог захотеть разводить животных в столь удаленном месте), агрономы распылили военные штаммы сибирской язвы, оспы, чумы, бруцеллеза и туляремии над тысячами коров, овец, свиней, кур, даже лошадей и шимпанзе, а затем отслеживали результаты.

Теперь это место было странным, одним из тех шрамов на поверхности бывшей советской территории, как зона отчуждения вокруг Чернобыля, или жёлтые облака, видимые из космоса над металлургическими комбинатами в Нижнем Тагиле, или чёрный снег над сибирским угольным городом Анжеро-Судженск. Шипенко, правда, так об этом не думал. Он до сих пор помнил, как играл с другими детьми на улице, или ел бефстроганов с родителями в их трёхкомнатной квартире, или ходил с отцом на аэродром смотреть на прибывающие самолёты с припасами.

Он, конечно же, помнил жаркий летний день пятьдесят лет назад (согласно метеорологическим записям, в тот день температура была выше сорока пяти градусов по Цельсию), когда гувернантка привела его на пляж поплавать.

В те времена на острове были прекрасные пляжи: белые песчаные дюны, перемежаемые островками высокой тонкой травы, характерной для этой местности.

Шипенко было семь лет. Его гувернантке, Ане, – семнадцать. «Гувернантка» – это было для неё слишком громкое слово. Она была просто местной школьницей, дочерью одного из поваров в канцелярии, который устроился туда на лето, чтобы заработать карманные деньги. Родители Шипенко, впрочем, всегда называли её гувернанткой, словно это слово каким-то образом приближало их к прежней жизни в Москве.

Несколько недель назад ему подарили бинокль на седьмой день рождения, и Аня разрешила ему взять его с собой. Он помнил, как наблюдал за морскими птицами. Он помнил волны, омывающие песок пляжа. Он помнил ярко-оранжевый купальник Ани, её рыжие волосы, заплетённые в одну длинную косу, её солнцезащитные очки в жёлтой оправе. Он также помнил, как поднял бинокль к небу и крикнул: «Аня! Смотри!»

Он видел самолёт-агроопылитель Ан-2, сбросивший боезаряд с вирусом натуральной оспы, предназначенный для стада овец в семнадцати милях от него. Как самолёт затерялся, никто так и не узнал.

Но очень быстро они выяснили, что Шипенко и Аня были одними из последних людей в Советском Союзе, кто заболел оспой.

Возбудителем этой болезни был вирус натуральной оспы, и к тому времени он был уже близок к искоренению в природе.

Штамм, которым заразились Шипенко и Аня, был модифицирован в лабораторных условиях, чтобы придать ему самые агрессивные геморрагические характеристики, когда-либо зафиксированные российскими военными. В боевой форме он, по прогнозам, должен был вызывать почти стопроцентную летальность. В дополнение ко всем известным последствиям натуральной оспы, этот штамм также вызывал обильное кровотечение из всех слизистых оболочек, включая желудочно-кишечный тракт и внутренние органы. Кровотечение началось через несколько часов после заражения и не прекращалось. Кровь хлынула изо всех отверстий: изо рта, носа, глаз и даже ушей.

Шипенко и Аня кашляли кровью, плакали кровью, писали и испражнялись кровью.

Их кровати напоминали столы мясников. Вокруг животов было такое обильное подкожное кровотечение, что они оба почернели от шеи до пояса, а туловища растянулись, словно от тяжёлого цирроза печени.

Их заперли в изоляторе «Аральск-7» – герметичной стальной камере, которую обычно использовали для наблюдения за скотом после испытаний на воздействие. Шипенко до сих пор помнил солому на кафельном полу, цинковую кормушку и почти невыносимую вонь. Они с Аней бушевали.

Вырываясь из заключения, они колотили кулаками по стальной двери морского класса с круглым укреплённым окном и запорным механизмом, как у подводной лодки. Они бросались на неё, словно обезумевшие звери в клетке.

Когда температура поднялась до 108 градусов и их вырвало так много крови, что они оказались на грани смерти от обезвоживания, включились распылители на стенах и потолке, предназначенные для мытья зараженного скота в хлоре, и помещение наполнилось мощными струями холодной воды, которая пахла как отбеливатель, которым мыли коридоры школы Шипенко.

Спасения не было. Их заперли в самом безопасном на тот момент изоляционном боксе для людей на планете. Ничто на Западе не могло сравниться с его уровнем изоляции. Ничто на Западе не нуждалось в таком уровне.

Когда Шипенко наконец вышел, он уже не был тем человеком, которым вошёл. По сути, он вообще был едва ли человеком.

Он был чем-то другим.

OceanofPDF.com

11

Гильхофер развалился на диване перед телевизором, на коленях у него стояла миска холодного попкорна, масло давно застыло, а пиво стояло где-то под рукой. Он едва держал глаза открытыми и то и дело засыпал, будясь собственным храпом каждые несколько минут. Затем он открывал глаза, несколько секунд смотрел на экран, пока всё не начиналось сначала.

Ему следовало быть в постели. Он не спал почти двадцать часов, и расследование Бантинга зашло в тупик. Лэнгли следила за ним, начальница резидентуры прервала свою поездку — это было очень тяжело. Но вместо того, чтобы спать, он лежал на обшарпанном диване в гостиной, распахнув шторы, чтобы любой снаружи мог видеть голубое свечение его семидесятидюймового экрана, заполняющее комнату.

Он болел за «Ред Уингз» с детства, хотя и вырос в Чикаго. По телевизору показывали второй тайм матча между ними и «Брюинз» в прямом эфире. Игра проходила в Бостоне, а значит, начало в семь часов вечера в Праге было часом ночи. Он мог бы записать матч, это было бы удобнее, но вместо этого он сидел бы на диване с пивом и попкорном, урывками дремая до самого конца.

Когда зазвонил телефон, он вздрогнул. Он опрокинул попкорн и слепо замахал руками в щелях дивана, пытаясь найти телефон.

«Привет», — хрипло сказал он, найдя его, стряхивая попкорн с колен.

Его встретил голос Клары: «Гилхофер, это я».

Причин для звонка в столь поздний час было крайне мало, и ни одна из них не была связана с хорошими новостями. «Что случилось?»

«Был еще один».

«Еще одно убийство?»

«Боюсь, что да».

«Один из наших?»

«Да, один из ваших».

Он почувствовал прилив адреналина в жилах. «Кто?»

«Я уже еду на место происшествия. Мне не назвали имени, но я перешлю вам адрес. Вы можете встретиться со мной там».

"Который сейчас час?"

«Я мешаю твоему прекрасному сну?»

Он взглянул на телевизор: «Детройт» отставал на три очка за четыре минуты до конца. «Нет, я уже в пути», — сказал он. «Дай мне минутку, чтобы надеть штаны».

«Это в Бубенече. Недалеко от предыдущего».

«Я буду через десять», — сказал он, повесив трубку.

Он почувствовал вибрацию от входящего сообщения и нашёл адрес на карте. Он подумал: «Кто, по его мнению, живёт в Бубенече?»

Он стряхнул попкорн с рубашки и натянул вчерашние штаны. Ключи, пистолет и бумажник лежали у двери, и он схватил их, выходя из дома. Бубенеч находился недалеко от его дома. Этот район пользовался популярностью у молодых сотрудников посольства. Цены здесь были ниже, чем в Малой Стране, но он сохранял свою самобытность, и ресторанов и баров было почти столько же. Прогуливаясь по пустынным ночным улицам, он мысленно перебирал сотрудников посольства, живших в этом районе. В посольстве работало гораздо больше людей, чем он мог уследить лично, и адреса ему были знакомы только с самыми высокопоставленными сотрудниками – главами отделов и непосредственными помощниками посла. Этим людям время от времени предоставлялась охрана, они получали полицейские пропуска и тому подобное. Все остальные были более или менее предоставлены сами себе, если не считать краткой проверки безопасности при переезде в новую квартиру. По его приблизительным подсчетам, в Бубенече проживает по меньшей мере два-три десятка младших сотрудников.

Он приближался к улице, которую ему указала Клара, и ещё до того, как свернуть на неё, увидел синие и красные огни патрульных машин, отражавшиеся на мокром асфальте. Он остановился позади них и помигал фарой.

Удостоверение личности одного из офицеров. Через дорогу находилось кафе, закрытое на ночь, но внутри было ярко освещённое. Оно было ему знакомо? Он что, обедал там с кем-то? Все выглядели такими похожими. Он посмотрел на вход в здание и, хотя никаких конкретных воспоминаний всё ещё не возникло, начал испытывать странное чувство страха, своего рода предчувствие того, что ему предстояло увидеть.

Он открыл дверцу машины, и внезапный порыв ветра обдал его холодом. Он вышел из машины, захлопнул за собой дверь ногой и поспешил ко входу в здание.

«Америцкий», — сказал он офицеру у двери.

Мужчина махнул ему рукой, и он вошёл в просторный вестибюль со старомодным лифтом, окружённым лестницей. Он поднялся по лестнице на четвёртый этаж, где перед открытой дверью квартиры стоял ещё один полицейский.