– После завершения работы над фильмами «Луна – мечта солнца» и «Трио» у вас был достаточно долгий перерыв. В каких размышлениях вы провели то время?

– Почему мне не звонят из Myung Films[169]… Что-то вроде этого.

– Почему вы согласились снять экранизацию романа «DMZ»[170], когда компания Myung Films предложила вам этот проект?

– Видите ли, я – тот человек, который всегда был одержим идеей снять фильм о проблеме разделения Кореи. Однажды, еще до дебюта, я как-то написал сценарий для другого режиссера. Специальный корреспондент южнокорейского СМИ, проживающий в Западном Берлине, направляется в Восточный Берлин, чтобы взять интервью у северокорейской флейтистки, победившей на музыкальном конкурсе. Они влюбляются. Спецслужбы Севера и Юга насильно разлучают их. Такая вот история. Это была единственная романтическая история, созданная мной. Я исследовал огромное количество материалов, потратил массу времени и сил. Но спустя несколько дней после сдачи сценария в газетах написали, что режиссер Пак Квансу будет снимать «Берлинский репортаж», и кинокомпания тут же отказалась от нашего фильма. Несмотря на то что единственное, что связывало две картины, – любовная история, разворачивающаяся в Берлине. Это событие настолько потрясло моего режиссера, что он даже отказался от дебюта и уехал в эмиграцию.

Далее, сразу после «Трио» я запланировал один документальный фильм – «Шпионский переполох». История о слабоумном северокорейском шпионе, которого даже в Пхеньяне считали безнадежным, который занимался вооруженным и грабежами и был в конце концов арестован. Он был настолько некомпетентен, что при всем желании не мог бы совершить преступления против государств. Но в итоге его все равно приговорили к смертной казни по закону о национальной безопасности по совсем другому делу! Этот момент казался мне невероятно смешным, и я мечтал экранизировать эту историю, но все в один голос говорили мне: «Фильм про шпиона? Ты что, с ума сошел?» – и в результате пришлось отказаться от затеи, даже не приступив к сценарию.

И последнее – «Шпион». Это был самый любимый нами с Ли Муёном сценарий, но, когда киностудия обозвала его худшим из возможных, в порыве гнева я уволился с должности режиссера. Впоследствии режиссер Чан Джин великолепно его переделал и снял фильм[171], который имел огромный успех в Корее и за ее пределами.

Поэтому разве я мог отказаться от этого проекта?

– В работе над адаптацией сценария участвовали Ким Хёнсок, Ли Муён, Чон Сонсан и Пак Чханук. Могли бы рассказать о роли и вкладе каждого в работе над фильмом?

– Хёнсок – мой любимый профессиональный сценарист в Корее. Но он слишком добрый и мягкий, чтобы работать с таким материалом. Именно поэтому было необходимо внедрение злого человека – Ли Муёна. Вместе с ним я работал над своими основными фильмами, в том числе над трилогией о мести. В совместных работах сложно определить, кому именно принадлежала та или иная идея. Например. Не пишется, мы сидим в тишине. Я выпускаю газы и нарушаю тишину. Ли Муён говорит: «Может, Уджину стоит здесь пернуть?» Абсолютно тупая шутка. Но тут я отвечаю: «Действительно, давай!» Что касается Сонсана, он дал множество ценных советов о диалекте провинции Пхёнандо, менталитете людей с Севера и особенностях поведения.

– На чем вы как режиссер сделали главный акцент в процессе адаптации сценария?

– Сделать немного короче и немного смешнее.

– Почему вы изменили фамилию майора Берсами[172]?

– От одной мысли, что придется работать только с актерами-мужчинами, я задыхался.

– Кажется, вы попытались раскрыть тему разделения Корейского полуострова в коммерческом кино. Поделитесь, какой аспект для вас как режиссера был наиболее тяжким бременем? Чего вы старались избежать?

– Думал: «Не нужно брать на себя излишнюю ответственность». Как только режиссер начинает брать на себя слишком много, фильм терпит провал! Но как быть, если это чувство ответственности все равно становится все больше? (Рвет на себе волосы.) Я не несу ответственности ни за что!!!

– Расскажите о каком-нибудь забавном эпизоде, который приключился за 8–9 месяцев работы над киноадаптацией?

– В съемочной группе было два товарища, Ли Чонён и Пак Чину. Чонён был прямолинейным человеком и обладал лаконичным вкусом: если сцена казалась ему излишне сентиментальной или слишком буквально все объясняющей (или же ему просто не удавалось сформулировать причину), то под предлогом того, что она «все портит», он настаивал на том, чтобы вырезать эту с таким трудом написанную сцену. Напротив, добросердечный и внимательный Чину всегда ратовал за добавление печальных или эффектных сцен. (К слову, я только что осознал, что Чонён работал со мной в «Трио», а Чину в будущем принял участие в съемках фильма «Подарок»[173]. То есть каждый в итоге выбирает свой путь в соответствии со своим характером.) Благодаря им работать было невероятно комфортно. Если я сомневался, какую сцену добавить или, наоборот, лучше убрать, мне достаточно было спросить у этих двух. Другими словами, если Чонён предлагал добавить, значит, сцена действительно того стоила, а если Чину предлагал убрать, то от нее точно стоило избавиться.

– С какими личными сложностями пришлось столкнуться в процессе работы?

– Однажды, когда долгий-долгий путь создания киноадаптации подходил к концу, продюсер Щим Джэмён с очень печальным выражением на лице сказала мне: «Вы действительно делаете все в противоположность режиссеру Кан Джегю? Вы же все понимаете…»

– Что для вас было важно при формировании съемочной команды?

– Кроме Ким Санбома, который был главным монтажером, выбор остальных членов команды я поручил продакшену. У меня была уверенность в том, что если последовать выбору Myung Films[174], то все будет хорошо.

– В главных ролях в вашем фильме – Ли Бёнхон, Сон Канхо, Ли Ёнэ, Ким Тхэу, Щин Хагюн, Ким Мёнсу и другие. Расскажите, пожалуйста, о процессе кастинга.

– Мне неизвестно, как проходил процесс кастинга у этих актеров. Я просто отвечал «да» или «нет», когда поступали запросы от Myung Films. Позже я узнал, что, когда Сон Канхо сомневался, его убедили Чхве Минщик и режиссер Ким Джиун (большое спасибо вам!). Что касается мисс Ли Ёнэ, она была единственной актрисой, которая могла бы сыграть эту роль, поэтому она была выбрана в первую очередь. Ким Тхэу был выбран по настоянию его менеджера, господина Чо Сонмука, который просил меня дать шанс одному начинающему актеру. Я, прикинувшись сумасшедшим, пошутил: «Ну, это невозможно. Разве что ты дашь мне Ким Тхэу…» – и это сработало! Щин Хагюну я отказывал во встрече только из-за его возраста, но как только я увидел его вживую, то был им очарован и сразу утвердил на роль. Процесс кастинга Ли Бёнхона мне неизвестен. Я только помню, что накануне съемок он позвонил и сказал: «Я не смогу сыграть эту роль!» – и я чуть не потерял сознание! Позже, когда мы сидели за столом и выпивали, Ли Бёнхон признался, что это была шутка, чтобы меня напугать. Я чуть не перевернул стол от ярости!

Ким Мёнсу изначально не был в кастинг-списке, он примкнул к проекту уже чуть позже. Судя по всему, киностудия хотела выбрать актера, которому можно будет заплатить мало, коль уж его роль небольшая, но я относился иначе. Ведь какой бы маленькой его роль ни была, она очень важная! Он должен был противостоять четырем очень талантливым актерам, не уступать им, более того, доминировать над ними! Ничего не оставалось, кроме как позвонить ему лично и попросить: «Мы можем предложить тебе только такую сумму. Решай сам, хочешь или нет… Но, может, все-таки согласишься?»

– Обсуждали ли вы с актерами роли их персонажей, направление их игры, давали ли вы им какие-либо инструкции?

– Какие инструкции… Будет верным сказать, что это я многому научился. Я использовал для советов Сон Канхо то, что сам узнавал из бесед с Ли Бёнхоном, а идею, полученную от Ким Тхэу, передавал Щин Хагюну под видом моих мыслей… И когда происходил подобный круговорот идей, все в итоге шли в одном направлении.

– Слышал, что вы впервые создали полный сториборд[175] для всего проекта. Можете рассказать о главной концепции и намерениях?

– Концепция такова: пускай без многих моих слов и съемочная команда, и актеры будут понимать все сами. А еще надо спать в ночь перед съемками.

– Декорации Пханмунчжома и Моста невозврата были построены. Что было важнее всего при проектировании этих двух сооружений?

– Быть аккуратными, чтобы понапрасну не вкладывать много денег в изготовление тех частей, которые не попадут в камеру.

– Для достижения формата «Синемаскоп» была использована технология съемки Super 35[176]. Как вы согласовывали данный аспект с оператором-постановщиком?

– Во время поиска локаций оператор говорил, что представляет кадры с широкоугольным объективом и низкими ракурсами. Я с ним соглашался. Мы также обсуждали смелые, резкие переходы от крупных к дальним планам. Оператор – человек немногословный, да и у него был сториборд, так что в долгих обсуждениях не было необходимости. Сначала у меня были некоторые опасения, но после первых нескольких дублей мы быстро привыкли к этому формату, словно работали с ним последние десять лет.

– Как проходил процесс поиска локаций?

– Съемки эпизода экстренного выезда и ночного поиска в горах проходили в месте, поиск которого запомнился как наиболее драматичный. После долгих поисков мы уже собирались сдаться и уехать, однако то ли мой заместитель, то ли первый ассистент оператора предложили зайти чуть подальше, и вот мы обнаружили то самое место. А еще то место запомнилось благодаря вкуснейшему супу, который мы ели неподалеку. Съемки сцены в зарослях камыша были запланированы на светлое время суток. Но по предложению художника по свету Ли Чэмёна их перенесли на ночь. Благодаря отношению нашей команды, которая с такой готовностью добровольно усложняла себе задачу, наш фильм стал гораздо интереснее.

Что касается сцен в лагере Бонифас[177] и в Швейцарском лагере Наблюдательной комиссии нейтральных стран[178], нам хотелось провести съемки в реальных местах, однако эти планы не осуществились. Конечно, мы здорово обиделись на несговорчивость министерства обороны, когда внезапно пришлось искать новые локации.

– В общей сложности было проведено 58 съемок. Как был организован съемочный процесс?

– Если вычесть короткие вылазки на съемки кадров-вставок, получилось бы еще меньше. Считаю, что, с учетом всей сложности, организация была очень даже эффективной, все благодаря опытному управлению со стороны компании Myung Films. Одна из ключевых сцен – перестрелка на Северном посту – в процессе монтажа потребовала нескольких дополнительных съемок. Сцену допроса мы изначально планировали снять на открытой площадке, но за три дня до съемок решили перенести работу в помещение. Дело в том, что на первоначальной открытой площадке не было возможности для гибкого изменения расположения стен, что было крайне необходимо для сложной композиции сцены. Естественно, нужно было построить идентичный сет в студии, но никто почему-то не подумал об этом заранее. К счастью, продюсер согласился на наше срочное требование, за что я был ему очень благодарен!

– Какой съемочный момент оказался самым сложным?

– Не считая того, что плохая погода доставила нам хлопот… Если оглянуться, все прошло настолько гладко, что даже не верится. Мы просто наслаждались процессом, высыпались, ходили на работу, как госслужащие, – и вот проект уже подошел к концу. Каждый отдел качественно выполняет свою работу, соответственно, режиссер спокойно отдыхает, не беспокоясь о процессе.

– Какой съемочный эпизод запомнился больше всего?

– Сцена, в которой мисс Ли Ёнэ умывается, а затем смотрит в зеркало. Она была так прекрасна, что художник по свету Ли Чэмён, глядя в монитор, прошептал: «Дэго…»

– Что вы почувствовали, глядя на игру актеров?

– Наблюдая за талантливой игрой актера, ощущаешь нечто возвышенное, священное.

– Какие положительные моменты в процессе аудиозаписи вы можете отметить? Чем вы остались неудовлетворены?

– Когда качество синхронной записи[179] неудовлетворительно, приходится прибегать к ADR[180] – процессу, при котором актеры повторно записывают свои реплики, пытаясь синхронизировать звук с движениями губ персонажей. Однако часто эмоции, передаваемые в оригинальной игре, теряются. Тем не менее нам удавалось, приложив значительные усилия, достичь результатов, близких к оригиналу, а порой и превосходящих его. Особенно это заметно в сцене, где Сон Канхо произносит свою знаменитую фразу: «Эй, эй… Твоя тень уже перешла границу. Будь осторожен».

При сведении звука в сцене перестрелки между Северокорейскими и Южнокорейскими военными также возникло много споров из-за баланса между музыкой и звуковыми эффектами. В конце концов мы смешали звук голоса Ким Квансока[181], отражающего переживания четырех главных героев, и звуки выстрелов, символизирующих систему, причиняющую им боль, с одинаковой громкостью. Эти два звука борются между собой. И здесь неважно, получается разобрать текст песни или нет. Важно ощущение, что она изо всех сил продолжает звучать, чтобы не проиграть выстрелам и перекричать их. И эта атмосфера кошмара и хаоса очень хорошо раскрылась в сцене перестрелки на Северном посту, который служил местом дружеских встреч этих четырех, а теперь жестоко разрушается солдатами с обеих сторон. Снова нападение системы. И в этот момент отчаянный голос Ким Квансока, практически полностью заглушенный выстрелами, не хуже любого актера передает эмоции героев. Что я имею в виду: песня играет роль, а заглушив песню, мы передаем эмоции.

Еще один важный аспект – отчаянный вопль солдат из массовки. Кем являются эти солдаты? Они являются представителями системы, и в то же время они – личности, такие же, как и главные герои. Сейчас они уничтожают пространство дружбы, но разве они виноваты в этом? Что за обида и боль толкает их так отчаянно кричать и стрелять? В конце концов, ими движет не ненависть, а страх. Я думаю, что зрители, даже не осознавая, прочувствовали все эти эмоции.

– В фильме использовалось значительное количество компьютерной графики. Какие сцены, на ваш взгляд, получились удачными, а какие – нет?

– На мой взгляд, именно в финальном кадре компьютерная графика проявила себя наиболее эффективно. Сцена с огненной атакой вообще была бы невозможна без ее использования. К сожалению, разочаровала сцена, где тень Сухёка пересекает демаркационную линию. Изначально мы не планировали полагаться на компьютерную графику, но из-за погодных условий и положения солнца мы были вынуждены импровизировать, а затем удлинять тень, что, к сожалению, негативно отразилось на качестве изображения и цветопередаче.

– Песня «Письмо рядового»[182] была выбрана еще на этапе написания сценария. Какой смысл вы в нее вложили?

– Во второй части фильма подсвечиваются сходства и различия между южнокорейскими и северокорейскими солдатами, вызывая как комические, так и трагические эмоции. Песня «Письмо рядового» подчеркивает их общность: несмотря на все огромные различия, каждый солдат, неважно, будь он с Севера или с Юга, не сможет сдержать слез при ее прослушивании. Она – об общей тоске, в одно мгновенье преодолевает всякую враждебность вроде разговоров о ракетах. «После поклона родителям выхожу я за ворота» – эти слова трогают до глубины души. Я еще раз хочу подчеркнуть, что эта песня была нужна не для того, чтобы растрогать зрителей, а чтобы вызвать слезы у героев фильма. Еще одна причина, по которой была выбрана данная композиция, – то, что ее исполнителем является Ким Квансок, покончивший с собой, также как и Сухёк, и увековечивший свой образ вечно молодого певца.

– Над музыкой к этому фильму вы работали со своим старым другом, композитором и музыкальным директором[183] Чо Ёнуком. Могли бы рассказать о процессе работы и о результате?

– Некоторые считают Чо Ёнука лишь искусным составителем саундтреков, который умело продает множество пластинок, не нанося ущерба фильму. Однако это досадное заблуждение. В первую очередь он продюсер саундтрека.

Кто такой продюсер в музыке? Это тот же режиссер, но в мире звука. Его задача – направлять композитора в соответствии с требованиями произведения, предоставлять ему четкие ориентиры и последовательно воплощать свои идеи. И Чо Ёнук блестяще справляется с этой ролью.

Главное качество, необходимое композитору, работающему с кино, – способность воспринимать диалоги, дыхание, звуковые эффекты, а порой и тишину как музыкальные элементы, а также умение грамотно с ними работать. Помимо этого, важно тонко чувствовать ритм фильма или сериала.

В кино важна не столько сама музыка, сколько точное определение моментов ее появления и исчезновения – процесс, известный как споттинг[184] (spotting). В Корее нет музыкального директора, который владел бы этим искусством лучше, чем Чо Ёнук. Он превосходно умеет убирать музыку, а не просто добавлять ее, и ценит снижение громкости больше, чем ее увеличение. Именно это делает его выдающимся музыкальным директором.

– Каковы ваши впечатления как режиссера после технического показа?

– Я был готов плакать от счастья, видя, как актеры и съемочная группа тепло приняли фильм. Но в то же время возникла и другая мысль: «Возможно, однажды придется снять фильм, который не будет им по душе. Нельзя довольствоваться этим чувством сейчас».

– Что на самом деле режиссер хотел сказать через этот фильм?

– Давайте остановим войну.

– Зрители много спорили о том, кто в кого выстрелил, сколько раз и прочее. Какие у вас, как у режиссера, мысли по этому поводу?

– Если фильм слишком ясно отвечает на все вопросы, то зачем нужен такой скучный режиссер?

– Есть ли что-то в рецензиях и у критиков, с чем вы не согласны или что вас особенно впечатлило?

– Что касается изменений в отношениях между Севером и Югом, то я даже не вижу смысла отвечать на критику, утверждающую, что наш проект лишь умело подстроился под текущие тенденции. Относительно самоубийства Ли Сухёка, было мнение, что я якобы наказал главного героя, чтобы удовлетворить тех зрителей, которые чувствовали дискомфорт из-за его дружбы с вражескими солдатами. На первый взгляд, это может показаться интересным анализом, однако на самом деле он совершенно не имеет ничего общего с моим намерением. Это схоже с трактовкой некоторых феминисток финала фильма «Тельма и Луиза»[185], где они утверждали, что главные героини, не хотевшие уступать мужчинам, были наказаны. Самоубийство Сухёка – выражение темы осознания вины, которую я, сам того не осознавая, последовательно развивал с момента своего дебюта. Дело в том, что он прекрасно понимал, что является причиной всей этой трагедии. Кроме того, его смерть – результат моего намерения сфокусироваться не на противостоянии между Севером и Югом, но на столкновении личности и системы. Когда господин Пэк Киван[186], не являющийся специалистом в области кино, сказал: «Это не самоубийство, а убийство, совершенное системой», я испытал радость, схожую с той, которую, вероятно, почувствовал режиссер Ли Мёнсэ, читая рецензии кинокритика Кан Хансопа.

– Особо впечатлившая вас или запомнившаяся реакция зрителей?

– Одна женщина опубликовала пост следующего содержания на нашем сайте. Мол, все же южнокорейские и северокорейские солдаты погибли, как же в конце, на черной-белой фотографии, все ожили и стоят на посту? Что-то не так… Абсолютно верно. Я действительно придумал эту сцену, потому что мне хотелось вернуть к жизни всех этих ребят.

– Что у вас, как режиссера, изменилось до и после работы над «Объединенной зоной безопасности»?

– Безбоязненно стал часто кататься на такси.

– Что значит для вас, как режиссера, фильм «Объединенная зона безопасности»?

– Благодаря этой картине я осознал, насколько огромное влияние порой фильм может оказывать на реальность. Как только он покинул мои руки, он вызвал необратимую бурную реакцию. Все передовые статьи в газетах были о нашем фильме. Депутаты толпой смотрели этот фильм и хотели фотографироваться со мной и актерами. Вся Корея прочувствовала горечь его финала. Кажется, что впредь моя жизнь будет неотделима от этого фильма. Что ж, придется поскорее снять новый фильм.

«Дэго!» – слово, которое северокорейцы используют для выражения восхищения. Этому словечку меня научил мой товарищ Чон Сонсан. Именно эту фразу произносят Сон Канхо и Щин Хагюн, видя фотографию актрисы Ко Соён в фильме.

Ким Квансок и я в один год поступили в университет. Мы никогда не встречались, но во время работы над музыкой для «Объединенной зоны безопасности» я послушал его песни примерно 500 раз. Я не осознавал этого, но, когда услышал новость о его смерти, мне пришла мысль, что нам удалось пережить 1980-е благодаря ему.

Что касается такси, я имел в виду, что денег стало больше.