– Насколько мне известно, до работы над «Объединенной зоной безопасности» вы готовили проекты «Шпиона» и «Анархистов»[187]. По какой причине после прохождения через эти два фильма у вас возникло желание создать «Объединенную зону безопасности»? И каким образом, на ваш взгляд, их темы нашли отражение в «Объединенной зоне безопасности»?

– «Шпиона» я забросил из-за разногласий с продюсером, а от «Анархистов» пришлось отказаться в пользу «Объединенной зоны безопасности». Первый сценарий, несмотря на самую суровую критику со стороны окружающих, до сих пор является для меня одним из самых дорогих и любимых. Что касается второго, то он не только нравился мне самому, но и был положительно оценен по многим параметрам. Оба сценария я писал с намерением снять их лично, но после смены режиссера они были полностью переписаны. Тот опыт дал мне осознать, насколько история может сильно измениться, когда оказывается в руках другого режиссера. Если бы «Вспомнить все» снял не Верховен, а Кроненберг, как это было изначально запланировано, то каким бы в итоге получился фильм?

Что касается их связи с «Объединенной зоной безопасности», со «Шпионом» ее конечно же объединяет общая проблема разделенной Кореи, то есть фильм продолжает ту же тематику и сюжетную линию. А вот «Анархисты» перекликаются скорее с подходом режиссера – с его вдумчивым отношением к материалу, серьезным, взрослым подходом, стремлением достичь так называемого высокого уровня завершенности. В «Шпионе» мне хотелось пригласить Сон Канхо, а в «Анархистах» – Ли Бёнхона, и в конце концов мне удалось собрать их вместе в одном фильме.

– Какое значение имеет «Объединенная зона безопасности» в вашем стремлении снимать больше фильмов? И какое место эта картина занимает среди трех ваших полнометражных фильмов?

– Отвечая на первый вопрос, могу сказать: работа над этим фильмом заняла слишком много времени – целых полтора года. Если продолжать в таком темпе, сколько картин я успею снять за жизнь? Не могу не тревожиться об этом.

Следующий вопрос: это было мое первое осознанное стремление выйти из-под влияния голливудского кино категории B. Я прилагал к этому огромные усилия – отчасти потому, что сам характер фильма требовал подобного подхода. Но главным было осознание: фильмы с B-атмосферой не воспринимают всерьез. Другими словами, на них смотрят свысока. Хотя, конечно, свою роль сыграло и то, что мне самому не удалось довести этот стиль до конца.

Поэтому картину вроде «Объединенной зоны безопасности» – с историей, которую хотелось донести до как можно большего числа зрителей и при этом сделать по-настоящему трогательной, – было необходимо создать в формате, который публика воспринимает как качественное кино. Иными словами: «Если вы готовы прислушаться к моей истории только так, что ж, пусть будет по-вашему». Принять это решение было непросто, но после этого реализация уже не казалась столь сложной…

Глядя на мой творческий путь, я могу предположить, что моя карьера, подобно тому, как это было у Нила Джордана и Дэвида Кроненберга, будет развиваться в двух совершенно разных направлениях – между мейнстримом и независимым кино.

– Что «Трио», что «Объединенная зона безопасности» – названия кажутся очень бесцветными, лишенными жизни. Как вы придумали их?

– После ошибки, совершенной мною с дебютным фильмом, я стал склоняться к невычурным названиям. В те времена на Чхунмуро особое значение придавалось названиям, и я для своей дебютной работы выбрал нечто эффектное, не соответствовавшее моему вкусу. Оригинальный роман называется «DMZ», что значит демилитаризованная зона, и это совершенно не соответствует содержанию. То есть изменение названия было необходимым в любом случае. Изначально я настаивал на варианте «JSA»[188], но оно показалось слишком сухим, и в итоге я согласился с предложением продакшен-команды и добавил пояснение. Я ценю прямолинейный подход не только в названиях, но и в жизни. Бродить по книжным лавкам и листать сборники поэзии в поисках элегантного названия – совсем не в моем духе.

– Когда я впервые узнал, что режиссер Пак Чханук будет снимать «Объединенную зону безопасности», я подумал, что выбор темы, связанной с проблемой между Северной и Южной Кореей, является достаточно неожиданным. По какой причине вы выбрали данную тему?

– Я всего лишь принял предложение Myung Films. Конечно, у меня были собственные причины для этого. Будучи так называемым представителем поколения 1980-х, я хотел выразить свои мысли о нашем времени. В то время, когда все говорили о революции, я был одержим кино категории В и Хичкоком. И сейчас, когда весь мир говорит об Интернете, венчурах и «Матрице», я, создающий подобное кино, по-прежнему один и тот же человек. Мне постоянно нужно проверять и подтверждать для себя, что я плыву против течения, вразрез с духом времени, и только тогда я чувствую себя спокойно и стабильно. Такой уж я человек.

– При выборе проблемы Северной и Южной Кореи в качестве темы для фильма, помимо сложности с опрелением жанра, существует также риск попасть в ловушку идеологической предвзятости или, наоборот, занять просветительскую позицию. Чего вы больше всего опасались, как режиссер?

– Вы практически ответили на свой вопрос. Все так, как вы и сказали. Полное отсутствие какой-либо политической позиции – самое что ни на есть приспособленчество, то, с чем совершенное, не хочется иметь ничего общего. С другой стороны, нет ничего более гадкого, чем стремление режиссера прочитать мораль зрителям. Тем не менее я бы аккуратнее подходил к термину «просветительство». В современной философии это по-прежнему тема, вызывающая яростные дискуссии, да и мои мысли на этот счет продолжают меняться. Я лишь скажу вот что: данная тема по-прежнему вызывает эмоциональный дискомфорт, но остается актуальной с политической точки зрения. На этом остановлюсь.

– Как вы оцениваете такие фильмы, как «Шпион» или «Шири», если рассматривать их только с точки зрения идеологии или проблемы Северной и Южной Кореи, а не с позиции кинематографической завершенности?

– Даже если кто-то скажет о фильме «Шири»[189], что тема разделенной Кореи была использована исключительно в коммерческих и развлекательных целях, не думаю, что это рассердит режиссера Кан Джегю. Формулировка, конечно, не самая удачная, но сам подход не является чем-то неправильным. Ведь если бы история была построена на четком разделении добра и зла в стиле фильмов о Джеймсе Бонде, она никогда бы не достигла такого коммерческого успеха.

Также нельзя отрицать, что знаменитая фраза Чхве Минщика о «Теории гамбургера» – независимо от своей художественной ценности – была мощным политическим ударом. Что касается «Шпиона», то здесь важно то, что впервые северокорейский агент был изображен персонажем, к которому испытываешь симпатию, тем самым разбивая вдребезги старинные табу. Думаю, именно это стало основой положительных отзывов. С данной точки зрения (несмотря на то что и сам режиссер Чан Джин справился прекрасно), не могу не отметить огромный вклад команды продакшена, которая разработала оригинальную концепцию этого фильма. «Объединенная зона безопасности» не является фильмом, внезапно свалившимся с небес. Мы лишь прошли чуть дальше по дороге, проложенной двумя нашими предшественниками.

– Кажется, сдержанный поход как к идеологической предвзятости, так и к просветительскому тону является одним из ключевых достоинств «Объединенной зоны безопасности». А что лично вы думаете о проблеме объединения Кореи?

Я испытываю сильный страх перед национализмом, особенно перед его чрезмерным проявлением у корейцев. Именно поэтому в сценарии «Анархистов» я сознательно подчеркнул, что борцы Героического корпуса стремились не только к независимости, но и к революции неимущих. Однако это вовсе не значит, что я призываю подавлять естественные патриотические чувства. Я лишь считаю, что вместо навязывания идеи неизбежного объединения следует рационально и объективно объяснять, насколько неудобна и проблематична ситуация разделенной Кореи. И прежде чем говорить о воссоединении, я хотел бы в первую очередь подчеркнуть важность предотвращения войны. Многие этого не осознают, но Корейский полуостров остается регионом с высокой вероятностью вооруженного конфликта, который может вспыхнуть в любой момент.

– Во время работы над картиной вы, вероятно, пересмотрели множество старых фильмов, посвященных проблеме разделения Кореи. Какой из них произвел на вас наибольшее впечатление?

– Я не посмотрел ни одного фильма на эту тему.

– Когда речь заходит о режиссере Пак Чхануке, на ум сразу приходит образ режиссера-киномана, который сложился благодаря вашим книгам и многочисленным статьям. Я могу предположить, что ваш взгляд на кинематограф и опыт киномана нашли отражение и в этой вашей работе. Есть ли фильмы или режиссеры, на которых вы ориентировались при работе над «Объединенной зоной безопасности»?

– Таких совсем не было. Впрочем, как обычно. Я не только не ориентировался, но и, более того, без колебаний тут же удалял какую-то фразу, если она хоть чем-то напоминала уже существующие произведения.

– Каков лично для вас образ Пханмунчжома (здесь я имею в виду не смысл, а именно визуальное изображение)?

– Южнокорейский и Северокорейский солдат стоят лицом к лицу друг к другу, и их разделяет лишь низкий бетонный бордюр. Впрочем, это так и показано в фильме. И один из них бормочет: «Эй, эй… Твоя тень уже перешла границу. Будь осторожен».

– Тема фильма «Объединенная зона безопасности», безусловно, важна, но это произведение является также масштабным проектом и с точки зрения бюджета и кастинга. Не испытывали ли вы особый груз ответственности из-за этого?

– Когда съемки подходили к концу, продюсер сообщил, что для прохождения точки безубыточности нужно собрать 510 тысяч зрителей в Сеуле, и я чуть не упал в обморок от ужаса. Он, хотевший лишь слегка намекнуть мне о небольшом перерасходе бюджета, увидев, в каком состоянии шока и растерянности я нахожусь, утешал меня. Мол, не переживай об этом, думай только о качестве фильма. Когда его рука похлопывала мое плечо, меня пронзила мысль: «Почему вдруг наши роли поменялись?» В любом случае я до сих пор считаю этот проект не блокбастером, но качественно сделанным произведением, в создание которого мы вложили необходимое количество денег.

– В картинах «Луна – мечта солнца» и «Трио» ярко ощущались стремление режиссера к индивидуальности и его размышления о том, какой фильм он хочет создать. В этом смысле в «Объединенной зоне безопасности» такие переживания были менее выражены. Как вы считаете, какие личные переживания были отражены в этом фильме?

– Я старался «убить» себя. Я стремился к коммуникации, а не к самовыражению, ориентировался на широкую аудиторию, а не на узкую группу поклонников, на тему, а не на самосознание, на актерскую игру, а не на режиссуру, на эмоции, а не на стиль, на политику, а не на эстетику. В итоге я стремился создать фильм уровня A, а не B. И, независимо от конечного результата, я горжусь тем, что яростно пытался стереть свое присутствие как режиссера из этого фильма.

– Как вы считаете, есть ли общая тема или ключевая фраза, которая могла бы объединить эти три произведения?

– Конечно же, «грех и спасение». Я вырос в католической традиции (хотя сейчас и не являюсь верующим) и с детства живо интересовался подобными проблемами. Вспоминаются Скорсезе или Феррара[190]? Но я, в отличие от них, все-таки не вырос в полностью католической среде, где все вокруг – родственники, соседи – были католиками, а корейская католическая культура сильно отличается от итальянской или ирландской, и потому ее влияние на меня было значительно меньше. Второй момент – «порочный круг насилия». Грех, вызванный насилием, и стремление достичь спасения посредством насилия. Однако это также нельзя сравнивать с теми двумя «священниками насилия», выросшими в гангстерском мире Нью-Йорка. Для меня важно было показать трагедию современной Кореи, в которой при столкновении с насилием, исходящим от государства и иерархической власти, людям ничего не остается, как выбрать насилие в качестве способа сопротивления. Несмотря на то что это не всегда ярко выражено в моих фильмах, эта тема живет глубоко внутри меня.

– Ли Сухёк, О Гёнпхиль, Нам Сонщик, Чон Уджин, Софи… Кого из них вы бы назвали своим альтер эго?

– Среди перечисленных вами его нет. Если бы кто-то подошел, то это скорее генерал-майор Ботта, представитель Швейцарии в Наблюдательной комиссии нейтральных стран. Его нерешительность, его спотыкающийся интеллект, циничный характер – он как бы антрополог в кресле-качалке, недееспособный гуманист, этим он очень похож на меня.

– Софи – это первый женский офицер, направленный в Наблюдательную комиссию нейтральных стран, что упоминается в фильме. Она является единственным персонажем среди всех героев «Объединенной зоны безопасности», который размышляет о своей идентичности. В отличие от мужчин, чья дружба возникла случайным образом, Софи изображена как персонаж с комплексом Электры[191], который проявляется через воспоминания об отце. Почему вы решили выбрать офицера-женщину для этой роли? Помимо логической необходимости нейтральности в сценарии, какое значение несет этот персонаж в контексте дискурса фильма?

– В оригинальном романе этот персонаж был мужчиной. Причина, по которой я превратил его в женщину, проста. Мне нужно было создать образ абсолютного чужака. Швейцарка, случайно оказавшаяся в центре конфликта между Северной и Южной Кореей. К тому же метиска, которую корейцы терпеть не могут. А еще и женщина в мужском сообществе… Таким образом, она становится ненавидимой всеми, одиноким наблюдателем без единого союзника рядом. Что-то вроде детектива-афроамериканца из Нью-Йорка, оказавшегося среди реднеков в глухой деревне где-то в южном штате.

– Один из эпизодов, в котором ярко проявляется идеологическая окраска «Объединенной зоны безопасности», – это сцена о лагере для пленных на острове Кочжедо во время Корейской войны и о 76 людях, которые не поддерживали ни Север, ни Юг. Что именно вы хотели сказать через этот момент?

– Не думаю, что это можно назвать моей политической позицией… Хотя все же не могу отрицать, что в глубине души у меня было желание романтизировать этих людей, представить их вечными изгоями, «Летучим голландцем» или своего рода анархистами. Я принадлежу к поколению, на которое сильно повлиял роман Чхве Инхуна «Площадь»[192], и мне хотелось провести параллель между финалом книги и предысторией этого фильма. Однако, пожалуй, я слишком увлекся. Сцена, где генерал-майор Ботта рассказывает Софи историю лагеря на Кочжедо, вышла излишне объяснительной. Я понимал это, но все же оставил ее в фильме – таков был мой выбор.

– Почему Софи настолько отвергает существование своего отца, что даже сгибает и прячет его фотографию? Неужели для нее, жившей в нейтральной Швейцарии, сам факт того, что он был офицером Народной армии, мог быть проблемой?

– Это не отвержение, это ненависть. Как упоминается в оригинальном произведении, мы можем предположить, что отец с детства был очень жесток с ней, заставляя учить абсолютно бесполезный в Швейцарии корейский язык. Именно поэтому в первоначальном варианте сценария в финале она возвращается в Женеву и навещает отца в доме престарелых. В той версии она стрижет старику-отцу, находящемуся в коме, ногти, тем самым завершая многолетний конфликт.

– Почему вы выбрали именно Ли Ёнэ на роль Софи? Ее образ в медиа и коммерческой рекламе кажется противоположным ее роли в «Объединенной зоне безопасности».

– Противоположным? Потому что она слишком привлекательна? Но разве она виновата в своей красоте? У меня не было ни малейших сомнений по поводу того, кого пригласить на эту роль: метиска, являющаяся наполовину европейкой, интеллектуалка с юридическим образованием, свободное владение английским языком, талантливое актерское мастерство – кто еще мог бы подойти на эту роль? Еще один немаловажный аргумент – то, что Ёнэ не относится к «гламурным» актрисам. Я посчитал, что излишняя сексуальность повредила бы фильму (Ёнэ, прости меня). Я не хотел, чтобы ее женственность проявлялась каким бы то ни было образом, помимо того, что все вокруг смотрят на нее свысока по той причине, что она является женщиной. Женская роль, которую мог бы сыграть и мужчина, – вот такой образ Софи я задумал. Мужские персонажи далеко не всегда подчеркивают свою маскулинность, так почему же женские персонажи обязательно должны эксплуатировать свою женственность? К тому же разве это не выглядит куда более эффектно, когда, стиснув зубы, несправедливости противостоит такая хрупкая девушка вроде Ёнэ, а не актриса крепкого сложения вроде Деми Мур в «Нескольких хороших парнях»?

– При размышлениях о том, почему персонаж – военный следователь был женщиной, мне пришло в голову, что, возможно, вы хотели превратить «Объединенную зону безопасности» в современное кино. Что думаете?

– Естественно, стоило ждать подобного вопроса от «Кино»! Острый вопрос, однако я предпочту воздержаться от комментариев. Однако для того, чтобы я в любой момент имел возможность опровергнуть подобные рассуждения, напомню лишь, что я придумал, что Нам Сонщик носит с собой фотографию Ко Соён. Для меня это вроде скрытой карты на случай, если вдруг кто-то решит обвинить меня в использовании нетрадиционных кодов в армейском фильме, что, по сути, является слишком банальным и устаревшим клише.

– «Важно не то, как быстро ты вынимаешь пистолет. Главное – насколько ты остаешься спокойным и хладнокровным» – эту фразу поочередно произносят персонажи Ли Сухёк и О Гёнпхиль, и тем как бы сливаются в единое целое. Как возникла идея этой реплики?

– Перечитывая ее сейчас, понимаю, что эти слова очень напоминают реплику Джима Хэкмена в фильме «Непрощенный»[193]. Идея внезапно возникла, когда мы, отсняв сначала сцену с О Гёнпхилем, уже спустя некоторое время снимали часть с Ли Сухёком. Я использовал один и тот же кадр, придавая ему разные значения в зависимости от контекста. И тут мне пришло в голову: «А что, если делать так не только с кадрами, но и с репликой?» Помню, тогда, смотря на своего заместителя, ожидающего изменений в раскадровке, я пробормотал про себя: «Не так важно быстро снять. Важно, насколько долго фильм продержится в прокате».

– Как Ли Бёнхон и Сон Канхо оказались в проекте, были ли у вас особенные требования касательно их участия? Стоит отметить, что Сон Канхо сыграл южнокорейского следователя в «Шири», а его образ в фильме «Грязный король» имеет ярко выраженный комедийный характер. Напротив, в «Объединенной зоне безопасности» его персонаж наиболее спокойный, занимающий ключевую роль в развитии сюжета. Полагаю, это создавало определенные риски для кастинга?

– Я всегда думал, что если бы Ли Бёнхон не был таким расчетливым и идеально подготовленным, то он мог бы стать еще более выдающимся актером. Поэтому я пытался направить его таким образом, и теперь могу с гордостью заявить, что его игра в нашем фильме превосходит все, что он делал ранее в кино и на телевидении. Из пяти главных героев роль Сухёка, безусловно, является наиболее сложной. Ведь я хотел увидеть «самого здорового и обычного парня», но для актера, как правило, сложнее всего изобразить именно нормальность. Я искренне восхищаюсь Бёнхоном, который идеально справился с этой ролью.

Что касается Сон Канхо, то, вопреки распространенному заблуждению, он не выдающийся комик, а величайший актер. Его уникальная трактовка персонажей и многогранные перевоплощения – исключительное явление в истории корейского кинематографа. Люди склонны мыслить узко: такой-то актер подойдет для такой роли… Но, на мой взгляд, правильнее будет так: хороший актер подойдет для любой роли. Я могу с уверенностью сказать, что такие выдающиеся актеры, как Сон Канхо или Ли Бёнхон, прекрасно справились бы с любыми ролями, даже если бы их поменяли друг с другом. Я бы хотел похвалить и Ким Тхэу и Щин Хагюна, даже обидно, что вы ничего не спросили о них.

– Фильм не столько играет со зрителем в детектив, демонстрируя противоречивые свидетельства, сколько заставляет его гадать, какую тайну скрывают южнокорейские и северокорейские солдаты, чья нерешительность выдает их внутреннее напряжение. Эта загадка удерживает внимание зрителя до самого конца, пока в третьей части фильма она не раскрывается. Почему вы разделили историю на три части и каким образом вы выстраивали композицию каждой из них?

– В первой части зритель сразу сталкивается с последствиями перестрелки, причины которой остаются за завесой тайны. Атмосфера детективного жанра здесь служит своего рода уловкой. В отличие от первой части, во второй нет никаких загадок – она воспринимается как совершенно другое кино. В ней лишь показывается, как солдаты с Юга и Севера встречаются и проникаются взаимной симпатией, иногда с юмором, а иногда трогательно.

Но зрители не могут наблюдать за этим с легким сердцем, ведь они уже знают: в итоге друзья начнут стрелять друг в друга, кто-то будет ранен, а кто-то погибнет. Разве это чувство тревожного ожидания не напоминает нам собственные переживания, когда мы наблюдаем за процессами взаимодействия и жестами примирения между Севером и Югом?

В третьей части фокус вновь смещается к Софи. Наконец раскрывается истина, которую она смогла выяснить. И поскольку теперь все показано глазами постороннего человека, сцена, в которой друзья стреляют друг в друга, воспринимается еще более трагично.

– В каком порядке проходили съемки? Были ли какие-либо структурные изменения в процессе съемок?

– Сначала снимали вторую часть. Ёнэ была занята на съемках сериала «Фейерверк», поэтому сначала отсняли сцены, в которых она не участвовала. Изменений не было.

– В самом начале, когда Софи только прибывает, южнокорейский офицер, явно из военной элиты, унижает одно рядового, пинает его по голени, говорит: «Война не начинается так просто», «Нет места нейтралитету, есть только выбор». Он выглядит более властным и зловещим, чем северокорейский офицер, которого сыграл Ким Мёнсу. Эта сцена кажется выражением критики и даже отвращения к высшему командованию армии. Более того, учитывая то, как Софи постоянно подвергается унизительному взгляду со стороны этих людей, хочется задать вопрос: режиссер, как вы сами относитесь к армии?

– Я хотел бы подчеркнуть, что не имею враждебного отношения исключительно по отношению к южнокорейским военным. Генерал Пхё является представительной фигурой не только Южной и Северной Кореи, включая военные структуры, но и всей системы в целом. Он является символом тех сил, что получают выгоду из разделения и не желают воссоединения. И есть лишь одна причина, по которой он изображен более властным и зловещим, чем северокорейский офицер: он выше по званию.

Касательно армии, проблема заключается в том, что и Южная, и Северная Корея придерживаются системы призыва. Если бы в армии служили лишь желающие, то людям вроде меня не пришлось бы испытывать враждебные чувства. Я уверен в срочной необходимости перехода на контрактную службу и добровольный набор. А для этого нужно поскорее достичь объединения!

– В фильме действительно достаточно много моментов, которые, с точки зрения консервативных СМИ, вероятно, могут показаться просеверными. Возможно, именно поэтому «Объединенная зона безопасности», несмотря на отсутствие жестоких или сексуальных сцен, получила возрастной рейтинг 18+. Что вы думаете по этому поводу?

– Прямо в данный момент, пока идет это интервью, я нахожусь в ожидании рассмотрения поданной апелляции, поэтому сложно комментировать что-либо на этот счет. Однако одно я все же хотел бы сказать. В своем фильме я изобразил с теплотой только двух человек. Мне совсем не симпатичен северокорейский режим.

– Если рассматривать этот фильм с точки зрения теории заговора, то весь его нарратив кажется одним огромным обманом. Их общение завязалось из-за того, что Сухёк случайно наступает на мину, и с тех пор их гибель была предопределена, а прибытие Софи было лишь формальностью. Это ощущение у меня возникло, когда офицер южнокорейской армии не проявил совершенно никаких переживаний по поводу случившегося, а затем тайно наблюдал за Софи, когда она бегала по стадиону с американскими военными. Что думаете?

– Это абсурд.

– Разве обязательно было убивать Чон Уджина в последней сцене столкновения?

– И не просто убивать, а подвергнуть страшной, зверской расправе: восемь выстрелов, проломленный череп, оторванные пальцы. Ведь именно в этот момент глубоко укорененный страх перед «красными» взрывается и выплескивается наружу. Парадоксально, но насилие всегда порождается страхом перед другим.

– По какой причине Нам Сонщик и Ли Сухёк обязательно должны были покончить с собой?

– Вижу, вы совершенно не выносите смерть главных героев. В фильме говорится, что Нам Сонщик находится в коме, но нигде не упоминается, что он скончался. Возможно, это вас утешит? На самом деле изначально был вариант, в котором Ли Сухёк остается в живых. Спустя пять лет после событий, уже в качестве гражданского, Сухёк летит на самолете в Найроби, чтобы встретиться с Гёнпхилем, который стал военным инструктором и теперь работает в Африке… Счастливый конец. Но с той точки зрения, что они по-прежнему вынуждены встречаться в третьей стране, – несчастливый конец. Мы долго сомневались даже в монтажной комнате, но в итоге, следуя мнению большинства, остановились именно на нынешнем варианте. Я до сих пор не уверен, что это был правильный выбор, ведь лично мне так нравилась та версия.

– Даже обмениваясь подарками, Нам Сонщик продолжает сомневаться и оставаться настороженным: «А вдруг нас обманывают? Все это так странно!» А когда друзья делают фото на память, он изо всех сил пытается сделать так, чтобы портреты Ким Ир Сена и Ким Чен Ира не попали в кадр. А почему нет фотографии, где они все вместе, вчетвером? Раз он, даже находясь на службе в армии, подготовил в подарок Уджину художественные принадлежности, наверняка он захотел бы сделать общий снимок.

– Этим я хотел показать, что я сделал этот фильм не из любви к семье Ким, отцу и сыну. Но также эта сцена была придумана не из неприязни к ним. В данном случае они не являются конкретными правителями, а всего лишь символами какой бы то ни было системы. Именно поэтому, независимо от моего личного отношения, их следовало решительно исключить из кадра.

Автоматический таймер на фотоаппарате не был использован намеренно – для того, чтобы оставить Нам Сонщика в стороне. Ведь, в конце концов, трагедия начинается именно из-за его безумия.

– Движение камеры в сцене смерти Ли Сухёка лично мне напомнило сцену смерти Аль Пачино в фильме «Путь Карлито» Брайана Де Пальмы.

– Мне очень неловко, но я не очень хорошо помню, как была снята та сцена у Де Пальмы. В «Объединенной зоне безопасности» вы, вероятно, имеете в виду кадр, в котором мы использовали технику «джимми джиб»[194], чтобы создать эффект вращающейся камеры. Не могу точно сказать, было ли что-то похожее в «Карлито»… В любом случае эта сцена составляет пару моменту из первой части, в котором Нам Сонщик выпрыгивает из окна. Мы использовали тот же прием на том же месте, где еще виден след крови Сонщика, чтобы подчеркнуть чувства Сухёка, ощущавшего вину за то, что довел Сонщика до попытки самоубийства. Обратите внимание на то, что в обеих сценах лица героев перевернуты. Чтобы снять их прямо, камера должна быть перевернута, но тогда фон тоже перевернется. Это возвращение темы конфликта личности и системы.

– Несмотря на то что сержант Ли Сухёк является солдатом 1990-х годов, он всегда с удовольствием слушает музыку Хан Дэсу или Ким Квансока. Аналогично, в «Трио» использована музыка бэнда «Дыльгуквха». Вы намеренно использовали в своих лентах немного устаревшую музыку, отражая свой собственный вкус? В современных корейских мелодрамах вроде «Связи»[195] или «Обещания»[196] и даже в недавнем фильме «Умри молодым» стало трендом использование иностранной музыки. Но, похоже, это не про вас.

– Это вовсе не потому, что я националист, а потому что западную поп-музыку используют все. Что касается использования старых песен, то на это тоже нет особых причин. Просто в наше время такие песни уже редкость. И несмотря на то что музыка Чон Ингона, Хан Дэсу или Ким Квансока была выпущена некоторое время назад, это же не значит, что она устарела. Классика не может устареть, ее приятно слушать в любое время.

– На фотографии женщины, которую Нам Сонщик показывает, называя своей девушкой, – актриса Ко Соён. Вы думали, что северные солдаты будут поражены ее красотой? По какой причине среди многих других актрис вы выбрали именно ее?

– Киностудии Myung Films было проще всего договориться об использовании фотографий с двумя актрисами, это Чон Доён и Ко Соён. И из них двух мы решили, что вторая будет более привлекательной для северокорейских мужчин (Доён, простите!) Но, к сожалению, мы не использовали фотографию, которую она сама предложила, так как там она выглядела слишком звездно. Было бы странно, если бы обычный солдат показывал эту карточку, называя своей девушкой (Соён, простите!).

– Лично мне особенно запомнилась сцена, в которой сестра Нам Сонщика после допроса надевает костюм ростовой куклы и выходит на сцену и нам показывают Софи, оставшуюся одну за сценой. Профессия аниматора не такая уж популярная, скажите, как вы пришли к этой идее?

– Вы имеете в виду парк аттракционов. Во-первых, я выбрал место, которое ярче всего контрастировало бы с однообразной, суровой атмосферой военной базы. Во-вторых, мне хотелось показать безразличие людей, которые продолжают веселиться и радоваться, словно не замечая случившейся трагедии. Когда Софи спрашивает: «Вы не беспокоитесь о сержанте Ли?» – Сучжон совершенно невозмутимо отвечает: «Я не воспринимаю Сухёка всерьез». В-третьих, мне нужна была в меру шумная и оживленная атмосфера, чтобы, даже увидев человека вживую, Софи лишь на мгновенье задумалась бы: «Это лицо, где-то я его уже видела…» – но так и не могла бы вспомнить. Именно поэтому ровно в тот момент, когда она почти готова была узнать Сучжон, та натягивает на голову маску животного. И в-четвертых, сцена, когда она уже в маске спрашивает: «У меня что-то на лице?»[197] – это отражает тот тип юмора, который я обожаю. Хотя на спецпоказе ни один зритель не рассмеялся в этот момент.

– По какой причине фильм «Объединенная зона безопасности» был снят на Super 35 mm и какого эффекта благодаря этому удалось добиться?

– В первую очередь это было сделано по предложению Myung Films. Это был редкий шанс попробовать «Синемаскоп» в Корее, и вряд ли найдется режиссер, который отказался бы от подобного предложения! Классический «Синемаскоп» требует колоссальных затрат: аренда камеры стоит баснословных денег, да и освещения требуется в несколько раз больше. Все дело в том, что анаморфотные объективы[198] обладают крайне малой глубиной резкости. В реалиях корейской киноиндустрии, где ночные уличные сцены практически всегда снимаются с полностью открытой диафрагмой, можно сказать, что данный метод съемки практически невозможен. Именно поэтому Super 35 оказался оптимальным и более бюджетным вариантом, способным заменить классический «Синемаскоп»: можно использовать те же объективы, при этом светочувствительность не страдает. Сегодня этот формат активно используется даже в Голливуде.

Так в чем преимущество синемаскопического формата? Существует стереотип, что подобный широкоэкранный формат подходит только для фильмов вроде «Лоуренса Аравийского», но это вовсе необязательно! Во-первых, «Синемаскоп» позволяет создавать эффектные панорамные планы. В случае «Объединенной зоны безопасности» этот эффект особенно проявился в таких локациях, как тростниковое поле или заснеженный ландшафт. Во-вторых, широкий формат оказался идеальным для групповых сцен с участием четырех солдат, которым часто требовалось находиться в одном кадре. В-третьих, парадоксально, однако «Синемаскоп» требует смелых крупноплановых решений. Чтобы изолировать персонажа в кадре, его приходится максимально приближать, и сверхкрупные планы, где остаются лишь глаза героя, получаются очень эффектными. А чередование таких резких приближений с экстремально дальними планами рождает монтажную динамику в духе Серджио Леоне, создавая особый ритм и визуальное удовольствие.

– Какой смысл вы вкладывали в появление на экране совы, окидывающей зрителя взглядом, – в начале фильма и далее в различные моменты действия?

– Это не сова, а филин. Во-первых, он свидетель. Хладнокровное божество истории, нейтральное и не осуждающее. Во-вторых, он одновременно является символом безумия, пробуждающегося в ночи, когда разум засыпает. И в-третьих, форма его глаз повторяет мотив круга, часто используемый в этом фильме… Если ваш вопрос был связан с совой Минервы Гегеля[199], то мой ответ – абсолютно нет!

– В связи со спецификой сюжета съемки «Объединенной зоны безопасности» проходили в построенных декорациях, воспроизводящих Пханмунчжом и Мост невозврата. Помимо воссоздания реальных локаций, каким образом вы выстраивали композицию пространства?

– Мы лишь старались воссоздать пространство, максимально похожее на реальные локации, насколько это было в наших силах. Ведь это не «Сонная лощина». Единственным исключением можно назвать подземный бункер Северного блокпоста. Мы понятия не имеем, существует ли подобное пространство в реальности, но придумали его, чтобы передать атмосферу тайной связи. Жалюзи в кабинете и в больничной палате и отражение их тени на лицах людей были не просто подражанием Тони Скотту. В ситуации, где переплетены правда и ложь, полосатые тени на лицах героев оказались очень выразительным художественным приемом.

– Все инциденты происходят ночью. Как вы подходили к ночным съемкам?

– Одиночество – это для главных героев вопрос жизни и смерти, но системе наплевать, она просто движется к своему предопределенному финалу. По этой причине сцена на тростниковом поле, попытка прыжка из окна Сонщика и самоубийство Сухёка были сняты ночью, хотя в изначальном сценарии было по-другому.

– Мне показалось, что взгляд камеры, направленный на Юг и на Север, немного отличался. Чем вы руководствовались при подходе к пространству Юга и Севера? Не только с точки зрения повествования, но и через объектив самой камеры?

– Наоборот. Главной идеей было смотреть на Юг и Север одинаково. В этом фильме пространство, окружающее героев, представляет собой систему. И, несмотря на огромные различия, Юг и Север схожи тем, что оба являются системами, неизбежно подавляющими гуманизм одного человека.

– В середине фильма сцена, где О Гёнпхиль подбирает кепку иностранной туристки, плавно переходит в вид сверху, а в финале она заменяется на черно-белую фотографию. Камера медленно движется, охватывая изображение, которое значительно выходит за пределы обычного кадра, без использования монтажа. Как вам пришла в голову эта идея?

– Сначала была сцена экскурсии в Пханмунчжоме в середине фильма. Северокорейский солдат поднимает кепку иностранной туристки, которую унесло ветром. Американский военный, ведущий экскурсию, шутит, что в Южной Корее даже за одно принятие этой кепки обратно можно попасть под смертный приговор… Эта сцена была добавлена для того, чтобы поддержать борьбу за отмену Закона о государственной безопасности. Однако этой причины было недостаточно, чтобы суметь сохранить снятое в процессе монтажа. Ведь сцена не представляла собой ключевой эпизод для развития сюжета и при первой необходимости сокращения хронометража могла сразу оказаться под ножом. Именно поэтому я решил придумать настолько потрясающее ее повторное применение, благодаря которому ни один монтажер или продюсер не осмелятся предложить ее вырезать. Завершить фильм фотографией американского туриста, на которую случайным образом попадут четыре главных героя, когда они еще не знали друг друга, – вероятно, это будет весьма иронично. Таков был мой план.

– Какую сцену в «Объединенной зоне безопасности» вы считаете наиболее яркой, лучше всего отразившей ваши личные амбиции как режиссера?

– Безусловно, сцену с «Чокопаем». В ней прекрасно отражен упрямый нрав северокорейцев, которые, не имея абсолютно ничего, стойко держатся благодаря только своей гордости. Несмотря на то что это была самая простая сцена с минимальным монтажом и декорациями, она за счет одной лишь актерской игры сумела создать мощнейший эффект. Мне также нравится, что в этой сцене сочетаются торжественность и юмор.

– Съемки какой сцены потребовали больше всего дублей?

– Вы не поверите, но это сцена, в которой письмо с Севера падает на землю. Оно все время вылетало за пределы кадра, поэтому пришлось сделать более двадцати дублей. В остальных мы справились за несколько дублей. Для фильма с таким огромным бюджетом мы потратили очень мало пленки. Это стало возможным благодаря профессионализму съемочной команды и актеров.

– Какая сцена, по ощущениям и обстоятельствам на съемочной площадке, подверглась наибольшим изменениям по сравнению с первоначальным планом и раскадровкой?

– Сцена, в которой солдаты грустят, не желая расставаться, и сцена прощания Софи и Сухёка. Мы уже подготовили все и готовы были снимать, и внезапно я поменял мнение. Что-то было так неестественно, банально… Просто не нравилось. Прямо на месте мы поменяли не только кадры и монтаж, но даже реплики. Вместе со съемочной командой и актерами мы вносили правки, обсуждая каждую деталь. Это был настолько трогательный момент, что я едва сдерживал слезы. Столько поддержки я ощущал по сравнению с тем, когда мне приходилось полагаться только на свою голову!

– Следующий фильм, над которым вы будете работать, – расскажите, пожалуйста, о нем. Когда мы его увидим?

– Будет что-то одно из двух. «Летучая мышь»[200] – скорее религиозный фильм, чем классический фильм ужасов о вампирах. В нем не будет ни одного человека с клыками, зато будет присутствовать реальный дьявол. Во втором фильме, название которого я еще не придумал, будут сравниваться позиции похитителя и отца ребенка, и здесь будет затронута тема классового неравенства. Планируется крайне жестокий минимализм. После того как я сниму оба проекта, я хотел бы заняться документальной реконструкций инцидента Инминхёкдан[201]. Спрашиваете, когда выйдет мой следующий фильм? Все зависит от того, сколько зрителей посмотрит «Объединенную зону безопасности».

Письменное интервью с «Кино», настойчивым и упертым, как обычно. Безымянный фильм, упоминаемый в последнем вопросе, позже был выпущен под названием «Сочувствие господину Месть». У «Жажды» хотя бы обозначены примерные сроки, а документальный фильм об Инминхёкдан продолжает бесконечно откладываться. Наблюдая за тем, что происходит с фильмом «Последний выстрел президента», понимаю, что придется ждать долго. Это такая тяжесть на сердце…