– Какой момент в вашей жизни наиболее значим для вас? Тот момент, образ которого вы прокручиваете в голове из раза в раз на протяжении жизни?

– Момент, когда жена рожала нашу дочь. Я, как муж, вместе с ней прошедший курс по технике дыхания Ламаза[129], получил особое право находиться в родильной палате и наблюдать за всем процессом. На пике долгих мучений, когда на лице жены одновременно лопнули все капилляры и оно покрылось ранами, будто исколотое иглами… В этот священный момент на свет появилась маленькая жизнь, а я расплакался.

– Какой фильм вы действительно хотели снять в качестве дебютной работы?

– Мой первый полнометражный сценарий назывался «Бронзовая лестница». Название я позаимствовал у Софокла – и здесь подразумевалась лестница, ведущая в ад. По сюжету, таинственный специалист по подавлению профсоюзных движений исчезает, и вскоре в полицию начинают прибывать поочередно его отрезанные руки, ноги, уши и другие части тела. Главный герой – его сын и детектив, расследующий дело, – постепенно узнает о страшных преступлениях своего отца. Со временем он начинает понимать мотивы преступника и даже сопереживать ему. Я планировал снять фильм с Щин Сонильем и Ли Гёнёном в главных ролях. По атмосфере должна была получиться картина, снятая по сценарию Дэшила Хэммета[130] и поставленная Бернардо Бертолуччи времен «Конмформиста». Однако каждый, кто читал мой сценарий, лишь тяжело вздыхал и ничего не комментировал. Политическая ситуация тех лет не позволяла поднимать подобные темы.

– Что стало наибольшим разочарованием при работе над дебютным фильмом[131]?

– Кастинг. Певец Ли Сынчхоль по-своему старался изо всех сил и работал с полной самоотдачей. Более того, с учетом отсутствия опыта в актерской игре он показал себя весьма неплохо. Однако его внешние данные не соответствовали моим ожиданиям. А поскольку я всегда считал, что внешность актера – это самое важное, мне было очень трудно с этим смириться.

– При создании фильмов кого вы представляете себе в качестве первых зрителей? На что вы обращает внимание в этом контексте?

– Мою жену-домохозяйку, младшего брата-художника, покойного моего друга режиссера Ли Хуна. Все как один, они просят меня не делать приторные фильмы.

– Есть ли в ваших фильмах сцена, которую вы считаете исключительно своей, вне зависимости от оценок окружающих?

– Финал «Трио»[132]. В тот момент, когда Ли Гёнён пытается повеситься, просыпается его дочь и зовет: «Папа!» – и он приходит в замешательство. В то мгновенье, когда он одумался, раздается сигнал пейджера от незнакомого отправителя, он вздрагивает, стул качается, а он теряет равновесие… И на этом фильм заканчивается. Он решает не умирать – и с данной точки зрения это хеппи-энд. Но он терпит неудачу в самоубийстве, к которому так долго шел – и с данной точки зрения это уже нехеппи-энд. Таким образом, нехеппи-хеппи-энд.

– Кино как универсальный вид искусства находится на пересечении живописи, литературы и театра. В чем же тогда разница между кинорежиссером и такими творцами, как писатели, поэты, художники?

– Необходимость много говорить. Немало писателей, поэтов и живописцев являются немыми, а вот немого режиссера сложно себе представить.

– Какой этап создания кино ваш любимый?

– Конечно же работа на съемочной площадке. Между «мотор!» и «снято!». Мгновенья, когда вся вселенная фокусируется на лицах актеров. Ведь жизнь каждого человека на съемочной площадке, в том числе и моя, зависит именно от этого.

– В какой момент вы ощущаете дисгармонию с миром? И как вам удается преодолевать подобные моменты?

– В те годы, когда я не мог снимать фильмы, мне приходилось появляться на разных телешоу, чтобы сводить концы с концами. В какой-то момент я стал кинокритиком, наиболее часто появляющимся на телевидении и пишущим для самых разных изданий. Это было сущим кошмаром – ловить себя на том, что повторяю, словно попугай, бессмысленные реплики, написанные сценаристами. В такие дни я возвращался домой и мертвой хваткой цеплялся за свои новые сценарии, пытаясь позабыть этот кошмар.

– Как вы считаете, в чем самое главное отличие между созданием фильмов здесь, в Корее, и в Голливуде, Европе или где бы то ни было еще?

– Необходимость работы на корейском языке. То есть в корейском языке часто не заканчиваешь предложение существительным, как в других языках, а выбираешь из ограниченного числа глагольных окончаний и используешь одно[133].

– Кто из творцов является для вас источником постоянного вдохновения?

– Начиная с первого курса университета и по сей день – Иоганн Себастьян Бах и Уильям Шекспир. Первый – о жизненной свободе, царящей в строгости, второй – о слабости и величии человека, борющегося со своей судьбой. Но в последнее время философские вопросы, которые поднимаются в «Бонобоно» Игараси Микио, воистину ставят меня в тупик. Аж ладошки потеют.

– Что вы написали бы на своем надгробии?

– «Он снял 69 полнометражных и 35 короткометражных кинофильмов, а также написал сценарии к 48 картинам. Здесь покоится человек, который для кинорежиссера был относительно не эгоистичен».

– Каким вы видите будущее кинематографа?

– С одной стороны, это мир подростков с видеокамерами в руках. С другой – Голливуд, в котором убрано режиссерское кресло, а продюсеры, сценаристы, операторы, актеры и монтажеры собираются вместе, чтобы обсудить и вместе создать фильм.

Данное интервью было взято для специального выпуска «201 любимый режиссер KINO»[134] к шестилетию журнала KINO. На тот момент я только закончил работу над «Объединенной зоной безопасности» и был пока еще не настолько любим, чтобы оказаться включенным в основную часть статьи, а мои ответы на вопросы поместили в приложение, то есть в раздел «Плюс альфа». Помню, как, получив это красивое издание, улыбался, сравнивая свои ответы с ответами коллег.