«Понял», — сказал Рот, желая, чтобы они могли оставить эту тему и продолжить разговор. Было ошибкой так открыто выражать свою поддержку смене режима, так ярко ассоциировать себя с ней. Теперь, если с Молотовым что-то внезапно случится, все взгляды будут прикованы к нему.

«Я позволил нервам взять верх надо мной», — сказал он.

«Понимаю, — сказал президент. — Мы сейчас ближе к ядерному обмену, чем когда-либо со времён холодной войны. Нервы у всех на пределе».

«Ну, я уже обрёл самообладание. Уверяю вас».

«Хорошо», — сказал президент своим отеческим и раздражающим тоном. «Молотов, как минимум, знает, как действовать в своих интересах. Нападения на посольства отвлекли нас от главной цели. Испытания оружия ужаснули нас. И пока мы метались, как безголовые цыплята, он тихо и незаметно начал крупнейшее сухопутное вторжение со времен окончания Второй мировой войны. Он знает, что…

Он делает то, что делает, Рот, и хотя мы можем его за это презирать, в конечном итоге это означает, что российский ядерный арсенал находится в руках рационального человека».

«Надеюсь, вы правы», — сказал Рот.

«Не поймите меня неправильно, — продолжил президент. — Я понимаю, о чём вы говорите. Да, понимаю. В Европе идёт война. Инфляция зашкаливает.

Этой зимой будет дефицит топлива. Города, о которых люди слышали до войны, теперь стираются из памяти. А Молотов разбрасывается ядерной риторикой, словно хвастливый боксёр перед взвешиванием.

«Меня беспокоят не его угрозы», — сказал Рот.

«Мы с ним уже двадцать лет имеем дело, Леви. Он мерзавец исторических масштабов, но он не собирается рисковать всем ради Украины».

«Я бы сказал, что он уже поставил всё на кон. А вы бы не сказали?»

Президент пожал плечами. «Украина?» — спросил он. «То есть, не поймите меня неправильно, я полностью за самоопределение народов. Если они хотят вступить в Европу, если они хотят вступить в НАТО, то в идеальном мире, конечно…»

Рот откинулся назад и попытался скрыть своё разочарование. Он не хотел повторения того утра, но он уже слышал все эти аргументы раньше, и, честно говоря, они закипали у него от злости.

Но президент не сдавался. «Украина — в его сфере. Она была советской республикой. У неё та же религия. То есть, она даже не была независимой страной, пока…»

«Я слышал аргументы», — сказал Рот, перебивая его. С его точки зрения, все они были аргументами в пользу умиротворения, и он знал, что если позволит президенту продолжать, ситуация накалится. Ему нужно было сменить тему. «А как насчёт того, что сказал Молотов по государственному телевидению? Российский ядерный потенциал сдерживания готов к взводу. Ракеты полностью заправлены и готовы к запуску».

«Чего вы от него ожидаете?» — спросил президент. «Этот человек проигрывает на поле боя. Это унижение. У него нет другого выбора, кроме как хвастаться».

Рот делал то, чего обещал не делать, он был опасно близок к тому, чтобы снова втянуться в спор, и заставил себя прикусить язык. «Послушай, — сказал он, — мы оба знаем, что к чему.

Ты президент. Это твоё решение».

Президент пожал плечами, как будто все это было чисто академическим, как будто он не имел никакого отношения к тому или иному результату, и вытащил сигару из

нагрудный карман. «Могу ли я предложить вам один?»

«Нет», — ответил Рот резче, чем намеревался, и тут же пожалел об этом. Президент был оскорблён. Рот стиснул зубы и подумал, как же он, чёрт возьми, собирается поднять следующую тему.

Президент устроил целое представление, закуривая сигару, долго поднося к ней пламя и выпуская столько дыма, что его хватило бы для борьбы с паровой машиной.

Удовлетворившись, он сказал: «Надеюсь, ты не заставила меня пропустить ужин с Дорис только для того, чтобы снова обсудить наш утренний спор».

«Нет», — ответил Рот, беспокойно ёрзая на стуле. Ему совсем не нравилось то, что ему предстояло сделать. Если что-то в этой работе ему и не нравилось больше всего, так это ложь. Особенно президенту.

«Ну и что?» — с надеждой спросил президент.

Рот прочистил горло. «Ходят слухи, сэр».

«Что это за слухи?»

«Единственный такой», — сказал Рот, сохраняя голос ровным и не отрывая взгляда от президента.

«Крыса?» — сказал президент.

Рот кивнул, радуясь, что ему не пришлось произносить это слово самому.

Президент пристально посмотрел на него, затем на огонь. «Понятно», — тихо сказал он.

Рот на мгновение замолчал. Он чувствовал, как пот стекает по спине, и молился, чтобы президент не заметил его дискомфорта. Он передавал эту информацию, потому что был вынужден. У него не было другого выбора. Риск того, что информация попадёт к президенту по каким-то другим каналам, был слишком велик, и если это произойдёт, возникнут серьёзные вопросы о том, почему директор ЦРУ держал её при себе. «Кто-то высокопоставленный», — сказал он, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица.

«Вы уверены?» — спросил президент.

Рот ничего не ответил, но полез в карман за листком бумаги, с которого всё началось. Будь его воля, он бы загорелся в ту же секунду, как вышел из принтера.

«Что это у вас?» — сказал президент.

Бумага была тонкой, термобумагой, как в чековом автомате, и слова были напечатаны очень бледно. Трудно было представить, что такая хлипкая вещь может иметь столь далеко идущие последствия. Стиснув зубы, он протянул её президенту.

«Где ты это взял?»

«Его прислал один из моих источников в России».

"Москва?"

Рот покачал головой.

Президент внимательно посмотрел на него, затем перевел взгляд на бумагу.

Тушонка разговаривает с кем-то в Вашингтоне на самом высоком уровне. Продолжение следует.

Президент прочитал записку, затем, вместо того чтобы вернуть её Роту, сложил её пополам и положил во внутренний карман жилета. Он ничего не сказал.

Рот наблюдал за ним до тех пор, пока не смог больше выносить молчание, а затем сказал:

«Тушонка — это Осип Шипенко».

«Я знаю, кто он, — сказал президент. — Ради всего святого, он — враг народа номер один».

Рот сглотнул и сказал: «Верно, сэр. Он предполагаемый организатор теракта в Праге».

« Подозреваемый ?» — усмехнулся президент.

«Мы также знаем, что Молотов пользуется его большим доверием. Эти два человека знакомы уже несколько десятилетий. Мы подозреваем, что он является членом «Мёртвой руки», — сказал Рот, имея в виду самое скрытное и влиятельное ближайшее окружение российского президента. «Мёртвая рука» — это группа, которой Молотов доверил свою жизнь и обеспечение преемственности своего режима. Таким образом, он наделил их практически неограниченной властью для достижения своих целей. Ни один уголок российского государства не был бы для них закрыт. «Возможно, он — её самый важный член».

«Он принимал активное участие в подготовке к этому вторжению», — сказал президент.

Рот кивнул. «Да, сэр».

«И у него странный…»

«Лицо, сэр, это верно».

«Что-то вроде…»

«Случай, сэр. В детстве он жил на объекте биологического оружия «Аральск-7» на острове Возрождения. Там он заразился оспой».

Президент поморщился. «Есть ли у нас какие-нибудь теории, почему он разговаривает с одним из наших людей?»

Рот сделал вид, будто ломает голову над ответом. «Это может быть много чего, сэр».

«И я полагаю, мы ничего подобного не санкционировали?»

Рот сдержался и вытер лоб. «Мы этого не делали, сэр».

«Значит, мы имеем дело с настоящей утечкой?»

«Если сообщение верно».

«На самом высоком уровне?»

«Я уже начал пытаться его отследить».

«Пока мы находимся на грани войны».

Рот ожидал, что атмосфера будет напряжённой, но это не сделало её легче. «Данные о Шипенко в наших базах данных очень обширны. Он долгое время был игроком в Кремле. Если он контактировал с кем-то из наших в прошлом, найдутся зацепки».

«С ним контактировала Татьяна Александрова», — сказал президент.

«Верно, — сказал Рот. — Она рассказала об этом, но…»

«Я хочу, чтобы за ней следили. Если кто-то с нашей стороны замешан в обоих делах…»

Рот кивнул.

«Она же русская, в конце концов».

«Конечно, сэр. За ней будут очень внимательно следить».

«Возможно, речь идет о государственной измене, — сказал президент, — просто и ясно».

«Да, сэр».

«У нас за это предусмотрена смертная казнь».

«Конечно», — сказал Рот, и его собственная ложь терзала его, словно язва.

Он прекрасно знал, что у Татьяны не было никаких дел с Шипенко – он даже знал, что она скорее позволит себе выколоть глаза, чем заговорит с ним, – но если президент хотел отвлечься на это, тем лучше для него. Президент всегда был любителем непристойных историй, и, судя по тому, что слышал Рот, в отчёте Татьяны о её встрече с Шипенко было много подробностей, которые не давали ему покоя. «Я дам вам копию её показаний, сэр. Это будет интересно почитать».

«Сделайте это», — сказал президент, облизывая губы и снова затягиваясь сигарой. «Я прочту его очень внимательно».

OceanofPDF.com

11

Риттер посмотрел на два тела и, почти не заметив этого, перекрестился. Он уже видел подобное раньше — жертвы Центра Э — и это никогда не было приятно.

Когда глаза привыкли к свету, он оглядел комнату. Он посмотрел на стулья – их строгие прямые спинки, тёмно-ореховое дерево. В прошлый раз, когда он был здесь, они стояли в коридоре. Он подошёл к телам и наклонился, чтобы рассмотреть их поближе. Это было отвратительное дело, пытка, и чем ближе подходишь, тем хуже, но если знать, что искать, то можно было узнать историю. Иногда это говорило больше о мучителе, чем о жертве.

Он потянулся к руке Волги и провёл большим пальцем по ногтевым пластинам. Он поискал на полу выброшенные ногти. Нашёл один и поднял его, с небольшим комочком мяса, всё ещё державшимся у основания.

«Плоскогубцы», — подумал он.

Он посмотрел на два изуродованных лица, пулевые ранения, странно симметрично расположенные по центру лба, и надавил на распухшую плоть вокруг глаз и рта. Кровь ещё не успела засохнуть. Он достал свой тактический нож и разрезал их рубашки. На груди не было никаких следов. Никаких сигаретных ожогов. Скривившись, он засунул два пальца в рот Волги и проверил зубы, словно проверял лошадь, которую собирался купить. Ни одного. Он проделал то же самое с Вильготским, борясь с рвотным позывом. Зубы Вильготского были ужасны, у него не хватало нескольких задних зубов, но это из-за плохих дантистов и переизбытка сахара, а не из-за клещей следователя. Риттер, вытирая руку о рукав, подумал, почему тот так упорно жевал жвачку.

Он посмотрел на колени Вылготского.

«Блять», — пробормотал он, расстёгивая молнию. Быстрый осмотр. Там внизу ничего нет. Никаких странностей. Он проделал то же самое с Волгой.

В доме было холодно, как в холодильнике. Он наклонился и понюхал воздух. Никакого запаха. Тела лежали там недавно. Он оглянулся через плечо, словно внезапно вспомнив, что там всё ещё кто-то может быть, но никого не было.

«Что случилось, ребята?» — тихо спросил он. «Кто привёл лису обратно в курятник?»

На левой руке Вильготского не хватало трёх ногтей. На правой – ни одного. Это не говорило о самом тщательном допросе. На Волге допросы были жёстче. Все десять ногтей у него отсутствовали. Он выстоял, подумал Риттер. Или они хотели от него большего. В любом случае, они не зашли дальше пальцев, а ведь могли добраться и до гораздо большего. Тот, кто это сделал, не был садистом. Они не затягивали процедуру. Они выполнили свою работу, и не более того. Он был благодарен за это.

Что пошло не так, подумал Риттер. Ему нужно было знать. Волга был осторожен, он был профессионалом, и, если Риттер не ошибался, он также договорился о защите с Евгением Задоровым. Неужели его связь с ЦРУ раскрылась?

Было ли это делом рук ГРУ? Или он поддался всеобщему безумию, охватившему город? И этого было предостаточно. Двумя днями ранее в гостиничном номере недалеко от аэропорта был найден немецкий бизнесмен с порезами от бритвы на руках и ногах. Газета сообщила об ограблении, но все увидели в этом руку Центра «Э».

За день до этого пятеро студентов местного университета погибли, когда их «Лада Гранта» оказалась на Дону. Все они были сотрудниками университетской газеты и публиковали статьи с критикой вторжения. В то же утро Риттер узнал о железнодорожном сигнальщике, которого нашли повешенным на столбе у станции Темерник за лодыжки.

«Предатель», — нацарапано на записке, прикрепленной к его груди.

«Вот оно», – подумал он. Всё, что он видел, указывало на быстрый и грязный допрос, который обычно проводят обычные местные жители, и который проводил Центр «Э». Если бы связь Волги с ЦРУ была раскрыта, если бы хоть малейший намёк на связь с Лэнгли, его бы немедленно перевели в ГРУ. Задоров сказал ему, что они в городе, что они…

Даже в штаб-квартире Центра «Э» на Будонновском проспекте были обустроены собственные комнаты для допросов. Чутье подсказывало ему, что это дело рук местной полиции.

Риттер инстинктивно перебрал в памяти всю личную информацию, которую он когда-либо сообщал Волге. Ни его настоящего имени. Ни названия подразделения или звания в британской армии. И уж точно не факт, что у него есть бывшая жена и дочь. Всё, что им было известно, – это то, что было необходимо для работы, и то, что им удалось раздобыть во время встреч. Он снова посмотрел на руки Волги. Все десять, подумал он.

Бедняга держался молодцом.

Никто не пришёл искать Риттера. Он был в мэрии всего два часа назад, всего в нескольких кварталах от штаб-квартиры Центра Э на Будонновском проспекте, и никто не стучался. Волга его не выдал. Он провёл рукой по лицу Волги, закрыв ему глаза, и сделал то же самое для Вильготского. Они выстояли и спасли ему жизнь.

Но это не значит, что они не от чего-то отказались. Каждый от чего-то отказывался, независимо от того, насколько он был крут. Это была не случайность, а неизбежность. Вопрос был в том, насколько они от чего-то отказались и следовали ли сценарию.