«Боже, помоги нам, — сказал президент. — Это будет означать войну».

«Нет, если Молотов исчезнет из поля зрения», — сказал Рот.

Президент посмотрел на него, и впервые с момента входа в комнату Рот почувствовал, что, возможно, его заговор с Шипенко будет встречен тепло.

«Нам еще предстоит это увидеть», — сказал президент.

Пока что Рот был готов с этим смириться. Это было гораздо лучше, чем выйти из комнаты в наручниках. К тому же, с исчезновением ТЭП непосредственная угроза ядерного удара отпала. Что бы ни думал Молотов, а Рот почти не сомневался, что этот человек готов начать войну из-за чего-то подобного, если им удастся привести Шипенко к власти, это не имело значения.

Президент смотрел на него, и Рот не знал, было ли на его лице выражение страха или благодарности.

«Подождите минутку», — сказал пилот по радиосвязи. «У нас проблема».

Рот снова взглянул на экран. Он увидел проблему ещё до того, как пилот её озвучил. Разгонный блок выпустил свой груз. Ракета была в воздухе.

«Ракета в воздухе», — сказал пилот. «Ракета в воздухе».

«Перехватите его, — выдохнул президент. — Сбейте его».

«Вы можете его вытащить?» — спросил Шлезингер.

«Запуск произведен в режиме «воздух-воздух», — сказал пилот.

Но Рот уже видел проблему. Ракета не имела никакой высоты. Она летела по траектории, которая не позволяла ей пролететь совсем близко. Все смотрели на экран, на мигающие красные точки на своих траекториях, и вдруг – бац! – русская ракета достигла цели.

«Что случилось?» — выдохнул президент. «Что только что произошло? Это была ядерная бомба? Кто-нибудь, скажите мне».

«Ракета достигла цели», — сказал Рот.

«Какова была его цель?»

«Небольшая деревня, — сказал Лорел по рации. — В Луганске, недалеко от линии фронта».

«Почему они нанесли удар?» — спросил президент.

«Не знаю, — сказал Лорел, — но ракета не была ядерной. Это точно. Повторяю, ракета не была ядерной».

«Что?» — сказал президент.

Он и все остальные повернулись к Роту. «Ты же говорил, что знаешь, что это такое», — сказал президент.

Рот покачал головой. «Я сам видел боеголовки. Они были чётко обозначены как ядерные. И код запуска был ядерным».

Президент покачал головой. «Я только что приказал нанести первый удар по России, потому что вы сказали мне, что эта ракета ядерная. Боже, помоги мне. Что я натворил?»

OceanofPDF.com

58

Булавин нервно теребил пряжку ремня безопасности. Водитель автобуса велел ему пристегнуться перед выездом из Луганска, и Булавин ответил: «А это действительно необходимо?»

«Конечно, это необходимо», — сказал водитель, пухлый парень из Донецка. «Мы, может быть, и въезжаем в зону боевых действий, но, хотите верьте, хотите нет, у меня гораздо больше шансов убить вас, чем у любого шального украинского снаряда».

«Как приятно», — сухо сказал Булавин, застёгивая ремень. Это было три часа назад, и с тех пор они проехали меньше ста километров, большую часть пути по дороге, настолько разбитой и разбитой, что Булавин мог бы поклясться, что она непроходима. Проезжая по всё более опустошённой местности, делая большие крюки, чтобы объезжать повреждённые мосты, непроходимые участки и затопленные взорванными плотинами районы, он быстро понял, почему водитель так настаивал на том, чтобы он пристёгивался ремнём.

Они приближались к цели – полностью разрушенной деревне к югу от Лисичанска, недалеко от железнодорожного узла Лиман, где велись столь ожесточённые бои. Окружающий пейзаж показался Булавину картиной с другой планеты. Вокруг были лишь руины и разрушения, и он глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы.

Он сидел в передней части автобуса, сразу за водителем, словно школьный учитель на экскурсии. Это могло бы пробудить воспоминания о таких поездках в прошлом, если бы не постоянные признаки смерти.

«Вот и все», — сказал водитель.

Булавин отстегнул ремень безопасности и встал. «Ладно, ребята», — сказал он. «Выходите из автобуса. Всем. Смотрите под ноги».

Он вышел первым и стоял у двери, наблюдая, как мальчики выходят из автобуса. Автобус ехал колонной из пяти автобусов в сопровождении полицейских на мотоциклах, а за ними следовала целая флотилия новостных грузовиков и других транспортных средств СМИ. Он никогда не видел ничего подобного.

Там были машины с журналистами и репортёрами, фургоны для съёмочных групп с оборудованием и даже грузовики с антеннами и спутниковыми тарелками на крышах. Если у него и были какие-то сомнения, что всё это — рекламный трюк, то одного их присутствия было достаточно, чтобы окончательно развеять эти сомнения.

Очевидно, планировалась какая-то приветственная церемония. Были не только электрогенераторы и освещение для новостных камер, но и ещё одна трибуна, готовая к очередной убийственной речи. Шипенко передал ему текст перед отъездом из Луганска. Текст был напечатан крупным жирным шрифтом, готовый к произнесению. «Ни одной», — возразил Булавин. «Ты же говорил, что та, что в школе, — последняя, которую мне придётся произнести».

«Я же говорил, что тебе больше никогда меня не видать», — сказал Шипенко.

«Это не совсем одно и то же».

Булавин неохотно взял сценарий и несколько раз перечитал его по дороге. Это была та же чушь, которую он нес с самого начала всей этой грязной истории: честь, долг, жертвенность и слава Родине. Удивительно, что зрители продолжали смотреть. Но именно этим они и занимались, если верить сообщениям. По словам помощника Булавина в его офисе в Луганске, это была новость года, круглосуточно освещавшаяся на всех крупных телеканалах от Москвы до Владивостока.

Булавин наблюдал, как собираются мальчики. Их сопровождали солдаты, присоединившиеся к колонне несколькими милями ранее. Судя по их виду, они только что вернулись с поля боя. У некоторых была кровь на одежде, а руки и лица были измазаны. Другие были покрыты грязью и глиной. У всех было оружие, которое, казалось, было им очень хорошо знакомо.

«Что здесь происходит?» — спросил Булавин одного из солдат, когда приближался очередной автобус.

«О Боже», — сказал солдат, качая головой. — «Тебе лучше этого не знать».

Это было правдой, Булавин не хотел этого знать, но он все равно наблюдал, как автобус остановился и один за другим музыканты духового оркестра, облаченные в полную парадную форму, вышли из автобуса и начали выгружать свои инструменты.

Булавин обернулся и увидел, что к нему приближается мужчина в строгом костюме с портфелем в руках. «Господин Булавин, — сказал мужчина, — всё готово для церемонии».

«Какая церемония?» — с ужасом спросил Булавин, гадая, какой новый ад его ждет.

«Очень смешно», — сказал мужчина, — «но если серьезно, камеры и спутниковая связь, звук и освещение для вашей речи, музыка — все готово».

Булавин не знал, что сказать. Он ограничился: «А вы кто, позвольте спросить?»

«Я Собянин», — сказал мужчина. «Дмитрий Собянин, пресс-секретарь Кремля».

«Что ты здесь делаешь?» — спросил Булавин, потрясенный тем, что кто-то такого уровня находится в такой глуши.

«Меня привезли сегодня утром, чтобы организовать освещение событий», — сказал Собянин.

«Но что же происходит?» — спросил Булавин, оглядываясь на разворачивающуюся сцену. «Что они тут для нас замышляют? Они же знают, что идёт война, не так ли?» Можно было бы простить, подумал он, кого-то, кто подумал, что это подготовка к цирковому представлению. Духовой оркестр, журналисты, толпа школьников в нелепо неподходящей форме. Не хватало только клоунов и слонов.

«С моей точки зрения, — сказал Собянин, — то, что вы видите, — это самая значимая пропагандистская акция последнего десятилетия. Возможно, за всю эпоху Молотова».

«Пропагандистская акция?» — спросил Булавин.

«Это самое грандиозное шоу с тех пор, как Хрущев отправил собаку в космос».

«И мы все знаем, чем это закончилось», — мрачно сказал Булавин.

«Первое живое существо, выведенное на орбиту?» — сказал Собянин. «Это был колоссальный успех».

Булавин кивнул, но тихо сказал: «Не из-за собаки, не из-за нее».

Собянин посмотрел на него. «Тебе нужно собраться с духом перед выступлением. Взоры всех мужчин, женщин и детей страны будут прикованы к тебе. Ты же не хочешь всё испортить».

«На данный момент я сомневаюсь, что мои действия или слова хоть как-то изменят ситуацию».

«Не стоит недооценивать важность этого момента», — сказал Собянин, прерывая его. «Эта история — настоящий шторм. Она расколола страну. Мне всё равно, где вы находитесь в политическом спектре, мы привлекли их внимание».

Булавин заметил, что некоторые репортёры начали подходить к мальчикам. Одна из них, с микрофоном в руке и съёмочной группой, следовавшей за ней по пятам, разговаривала с долговязым веснушчатым парнем, который выглядел так, будто ему ещё не исполнилось несколько дней с тех пор, как он впервые побрился. «Как тебя зовут?» — спросила она его. «Откуда ты родом? Что ты думаешь о решении отправить таких, как ты, в бой?»

Вопросы приходили быстрее, чем мальчик мог на них ответить, но на последнем он остановился и сказал: «Мы уже не мальчики, мы мужчины.

И мы готовы сражаться за Родину».

«Значит, вы намерены сражаться добровольно?» — спросил репортер.

«Мальчики намного младше нас погибли, сражаясь за эту страну», — сказал мальчик, и Булавин, вопреки всему, кивнул в знак согласия.

«Я готов внести свой вклад. Мои друзья тоже».

Вокруг собралось еще несколько мальчиков, жаждущих попасть в объектив камеры, и все они дружно зааплодировали.

«Война — это не игра», — сказала репортёр, повысив голос, чтобы перекричать ликующие крики. «Людей убивают».

«Расскажите это нашим врагам!» — крикнул мальчик из толпы.

«Вы проходили какое-либо обучение?» — спросил репортер.

Это был сигнал Собянина. Он подбежал к оператору, чтобы остановить интервью, похлопал его по плечу и попросил прекратить запись. Похоже, никто не хотел слушать о таких банальных вещах, как тренировки.

Проводились и другие интервью, но Булавин никого не слушал. Собянин вернулся и повёл его на трибуну. Когда они туда поднялись, там проходило ещё одно интервью, но уже не с мальчиком, а с одним из прибывших солдат. Он выглядел таким свежим с фронта, что грязь на его ботинках ещё не успела высохнуть.

«Что вы обо всём этом думаете?» — спросила другая свежая женщина-репортёр. «Что мы наблюдаем?»

«Свидетель?» — повторил солдат, как будто не понимая слова.

На самом деле, судя по его акценту, который, по мнению Булавина, был среднеазиатским, вполне возможно, что он этого не делал.

«Что мы увидим?» — спросил репортер.

Солдат кивнул. «Сейчас мы увидим большую ошибку», — прямо сказал он.

«Очень большая ошибка».

Собянин сразу же подошел к оператору, чтобы остановить запись, но репортер успел спросить: «Кем вы себя возомнили, чтобы говорить такие вещи?»

Собянин на мгновение замолчал, возможно, желая услышать ответ, и солдат, словно ошеломлённый вопросом, спросил: «Кто я?» Он потянулся за нашивку с российским флагом на рукаве. «Вот кто я?» — сказал он. «Я солдат российской армии. А ты кто ?»

«Похоже, я застал вас врасплох», — сказал репортер, начиная отступать.

Собянин велел камерам остановить запись, и как только она получила подтверждение, что её выход в эфир завершён, репортер повернулась к солдату и сказала: «Что ты, чёрт возьми, делаешь? Это же прямой эфир».

«Мне плевать, куда ты денешься», — сказал солдат. «Сегодня утром я видел, как погибли двое моих друзей, пока ты ещё укладывала волосы».

«О, вам будет не все равно, когда ГРУ придет к вам в дверь»,

Подиум был расчищен, и люди Собянина начали готовить его к главному событию. Когда всё было готово, Булавин поднялся на сцену и стал ждать, пока толпа выстроится в струнку. Это заняло несколько минут, и пока он ждал, он вынужден был признать, что в каком-то смысле вся сцена перед ним была весьма примечательной. Шипенко удалось превратить войну в своего рода реалити-шоу. Неудивительно, что за происходящим наблюдала вся страна, и не было никаких сомнений, что это повлияет на ход дискуссии.

Поддерживавшие Молотова консерваторы, правые, военные блогеры и провоенные националисты сожрали бы всё это, как мухи мёд. Но даже его оппоненты, пацифисты, симулянты и предатели, желавшие его отстранения от власти, вынуждены были бы заткнуться, увидев это. Как они могли продолжать отказываться от войны, когда видели, как эти молодые ребята добровольно идут на фронт? В каком-то ужасном смысле это было гениально.

Когда толпа наконец успокоилась, Булавин наклонился к микрофону. Он прочистил горло, когда на него нацелились прожекторы, и камеры начали снимать.

Собянин дал ему сигнал начинать, а затем сказал: «Мы собрались здесь в этот знаменательный день не для того, чтобы праздновать победу, а чтобы почтить патриотизм, храбрость и самопожертвование тех, кто полон решимости принести её нам». Аплодисменты раздались мгновенно. Было ли это искренней реакцией или постановочным моментом представления, он не знал. «Молодые люди, которых мы видим здесь сегодня, — продолжил он, — являются примером для своих соотечественников, ибо они приносят величайшую жертву, которую только может принести любой молодой человек ради своей страны. Они идут в бой». Аплодисменты раздались снова, и они были такими пылкими, такими восторженными, что он начал думать, что это, должно быть, настоящие аплодисменты. Он даже почувствовал, как ему нравится эта тема. Если и было что-то, чего политик умел добиться, так это обожание толпы.

Он собирался продолжить, как вдруг увидел яркую вспышку в небе. Вслед за этим в толпе раздался крик: «Что это было?»

«Это что?» — закричал кто-то ещё. «Это что,… ракета?»

Прежде чем Булавин полностью осознал, что происходит, толпа в ужасе хлынула, опрокинув трибуну, на которой он стоял, и отбросив его назад на землю. Он сильно ударился головой и с трудом поднялся на ноги, когда люди начали разбегаться во все стороны, крича и вопя от страха. Где-то неподалёку он услышал взрыв, но его больше всего пугало, что если он не пошевелится, его затопчут насмерть. Он только начал приходить в себя, как услышал второй взрыв. Он обернулся и увидел горящий автобус, из которого, густое и мощное, словно из дымовой шашки, вырывалось горчично-жёлтое облако газа.