«У моей машины задняя часть круглая», — сказал Булавин.

«Садитесь», — сказал охранник, игнорируя его слова.

Булавин сел в машину и оказался зажат между ними двумя.

За рулём сидел третий мужчина, и когда он завёл мотор, Булавин спросил: «Что это? Куда вы меня везёте?»

«Расслабьтесь», — сказал охранник пониже.

«Меня только что назначили губернатором. В этом нет необходимости».

«Мы здесь для вашей безопасности. Мы отвезём вас в ваш офис».

Булавин с подозрением посмотрел на троих мужчин. Административное здание правительства находилось всего в нескольких кварталах, и он ходил туда каждый день. Сопровождение ему не требовалось. «Остановите машину», — вдруг сказал он.

К его удивлению, водитель остановился.

«Выпустите меня», — сказал Булавин.

Водитель покачал головой. Машина снова тронулась, и охранник пониже сказал: «Просто подыграй, приятель. Так будет гораздо лучше».

«Я заключенный?»

Охранники молчали, но через минуту машина остановилась перед зданием правительственной администрации. Низкорослый охранник вышел и снова придержал дверь. Булавин последовал за ним и с опаской посмотрел на огромное здание. Его кабинет находился на пятнадцатом этаже, недалеко от того места, где военный преступник, генерал Колесников, обустраивал свой командный пункт. Чудесным образом во всех кабинетах на этом этаже сохранились целые окна.

Охранники вошли за ним в здание, идя примерно в футе позади: один слева, другой справа. Они провели его через вестибюль, и Булавин понял, что для кого-то другого невозможно понять, ведёт ли он их или они его. Когда они вежливо расступились, пропуская его в лифт, он почти не узнал себя.

Они, казалось, знали, куда идут, подняли его на пятнадцатый этаж и остановили перед дверью его кабинета.

«Не зайдете внутрь?» — сказал он им.

«Если понадобимся, мы будем в коридоре», — сказал невысокий охранник.

Булавин кивнул и открыл дверь. Прежде чем войти, он спросил: «Я арестован?»

Охранники неловко переглянулись, словно он только что умудрился сказать им что-то очень неловкое, а коротышка сказал: «Нет, пока вы остаетесь там, где вам положено быть».

«Что находится внутри этого офиса?»

"Точно."

Он вошёл и закрыл дверь. На окне была жалюзи, и он закрыл её, чтобы не чувствовать себя одиноко. Затем он повернулся спиной к двери и тут же начал задыхаться. У него случилась паническая атака, он согнулся пополам и обхватил колени, пытаясь отдышаться.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться, а затем он подошёл к столу и лихорадочно стал искать сигареты. Он был одним из тех, кто постоянно находится в состоянии, когда почти бросил курить, но сигарет не было. Он вернулся к двери и открыл её.

«Мне нужны сигареты», — сказал он охранникам.

Тот, что повыше, вытащил пачку из нагрудного кармана рубашки и предложил ему. Булавин закурил и вернулся в кабинет. Он подумал, что зря так удивился, что всё так обернулось. Он всегда знал, что так и будет, с того самого дня, как впервые переступил порог кабинета. В тот день, как и каждый день с тех пор, у него было чувство, что его положение в правительстве – иллюзия, что оно нереально и, конечно же, недолговечно.

Он всегда чувствовал себя одним из тех бедолаг, о которых читаешь, что они чудесным образом выиграли в лотерею, но когда через несколько лет журналисты вернулись, чтобы проверить их состояние, они снова оказались нищими. Это повторялось снова и снова, словно их удача была отклонением от нормы, отклонением от нормы, которое нужно было исправить. Его приход в луганское правительство был похожим отклонением, думал он. Это было отклонение от реальности, от того, как должно было быть. Более того, само существование Луганска как государства, отдельного от Украины, его создание в качестве поддерживаемой Кремлем марионетки, навязанной под дулом пистолета и рассматриваемой всей Генеральной Ассамблеей ООН как незаконное образование, ощущалось как разрыв с тем, как должно было быть.

Булавин в глубине души знал, что всё это будет плохо. Ни для кого из них это не кончится добром. Над всем витала гнетущая аура тщетности.

Он сел за стол и уставился на пустую стену перед собой.

Он никогда не украшал офис, даже не распаковывал компьютер и не устанавливал телефон. Там были те же голые стены, тот же пустой стол и простые стулья, как и в тот день, когда он впервые сюда вошёл. Всё это было фикцией. От него не ожидали настоящей работы, и никто даже не пытался…

предоставить ему средства для этого. Он был номинальным главой, чучелом , как постоянно выражались московские чиновники, и находился там исключительно для того, чтобы подтвердить заявления Кремля об автономии региона.

Он затушил сигарету в старой кофейной кружке и уже собирался пойти попросить новую, когда в дверь постучали. Дверь открылась прежде, чем он успел что-либо сказать, и он с удивлением увидел в дверях седое лицо Анатолия Колесникова.

«О», — сказал он, не в силах скрыть смятение в голосе. Булавин плохо знал Колесникова, но смутно представлял, кто этот человек и какие идеи он отстаивает. Этот человек был военным преступником, если говорить прямо. Хладнокровным убийцей, замешанным в бесчисленных злодеяниях. Булавин чувствовал себя отчётливо неловко в его присутствии.

«Не говорите так взволнованно», — сказал Колесников, входя в комнату и плотно закрывая за собой дверь.

«Генерал Колесников», — сказал Булавин, слишком поздно пытаясь взять себя в руки. Он поднялся на ноги — это потребовало больше усилий, чем он мог себе представить, — и протянул руку. «Слышу, можно поздравлять».

Колесников так энергично потряс ему руку, что чуть не вырвал её из сустава. «Я слышал, ты сам получил повышение», — сказал он.

Булавин пожал плечами. Они оба знали, что означает повышение в нынешних обстоятельствах. «Надеюсь, мы оба доживём до того, чтобы им насладиться», — слабо проговорил он.

Колесников придвинул дешёвый пластиковый стул, который Булавин приберегал для гостей, и сел. Он достал из кармана пальто сигареты и сунул одну в рот. Он отвернулся, прикуривая, словно человек, привыкший больше курить на ветру, чем в помещении. Когда он предложил одну Булавину, тот с жадностью её схватил.

«Итак, — сказал Булавин, — чему я обязан...»

«Прочтите это», — сказал Колесников, вытаскивая из кармана куртки мятый конверт.

«О», — пробормотал Булавин, глядя на него. «Что это?»

«Это ваш сценарий», — сказал Колесников.

"За что?"

«Пресс-конференция».

"Я не понимаю."

«Шипенко тебе не сказал?»

«Скажи мне что?»

Колесников пожал плечами. «Мы сейчас, наверное, все выполняем приказы на ходу».

"О чем ты говоришь?"

«Вы всё поймёте, когда прочтёте записку», — сказал Колесников. «Никто толком не знает, что сейчас происходит. Я знаю только, что он не хочет, чтобы вы тревожились».

«Встревожены? Боюсь, уже поздновато».

«Ну, постарайся не вчитываться в эту речь слишком глубоко. Это всего лишь рекламный трюк, не более того. Твоя задача — читать слова именно так, как они написаны.

По-видимому, это своего рода уловка со стороны СМИ».

«Приманка и подмена?»

«Знаете? Вызвать у них эмоции, взбудоражить их, а потом в последний момент изменить диалог для максимального эффекта. Это старый пропагандистский трюк».

«Я не уверен, что я подходящий человек для рекламного трюка», — сказал Булавин.

«Теперь вы — лицо администрации, — сказал Колесников. — Полноценный губернатор объединённой области. Им нужно, чтобы вы были в авангарде этого процесса. Чтобы он выглядел убедительно».

Булавин даже не смог улыбнуться. Он затянулся сигаретой и стряхнул пепел в кофейную кружку.

«Ты мне не веришь?»

«Дело не в этом...»

«Послушай, — сказал Колесников. — Как мужчина к мужчине, ты не хочешь всё испортить, поверь мне на слово. Осип Шипенко — человек, с которым шутки плохи».

«Нет», — согласился Булавин, вспоминая, что ему пришлось сделать в гостиничном номере. Ему придётся найти способ жить с этими воспоминаниями, жить с тем, что он сделал.

«То есть, — продолжал Колесников, затягиваясь сигаретой, — у этого человека лицо словно в блендере измельчили. Представьте, что он готов сделать с вашим».

Булавин кивнул. В этом его не нужно было убеждать. Он и так боялся Шипенко. Колесникова он тоже, кстати, боялся.

Он был так напуган, настолько многого, что единственной причиной, по которой он всё ещё мог функционировать, было то, что он был в каком-то оцепенении. «Я так понимаю, там произошла какая-то авария на производстве», — сказал он.

Колесников усмехнулся. « Промышленные », — саркастически сказал он, и у Булавина сложилось впечатление, что в этой истории было ещё много такого, чего он не знал. Правда была в том, что он не хотел знать. Он вообще ничего не хотел знать.

«Вы не собираетесь его читать?» — спросил Колесников, кивнув на конверт, лежавший на столе.

Булавин взглянул на него, затем неохотно взял и развернул. Как и сказал Колесников, это был текст пресс-релиза, и, когда он читал текст, его руки снова затряслись. «Как же я…» — пробормотал он. «Как же я буду это читать?» Руки его так дрожали, что он едва мог держать лист.

«Я же тебе говорил, — сказал Колесников, — всё это уловка. Не воспринимай это буквально».

«Это вызовет возмущение».

«Все это было учтено».

«Это меня убьет», — сказал он.

Колесников пожал плечами, словно это его мало беспокоило. «Думаю, Шипенко уже внушил вам, что есть вещи и похуже гибели».

«Вы не можете этого говорить серьёзно», — пробормотал Булавин, выпуская газету из рук. «Народ взбунтуется».

«Позволь мне кое-что тебе показать», — сказал Колесников, встал и подошёл к окну. Булавин неохотно последовал за ним, уже уверенный, что ему не понравится то, что он сейчас увидит.

Из окна открывался вид на центральную площадь города. Она выглядела уже не совсем так, как до войны, но всё ещё играла роль места сбора. Булавин и раньше замечал, что солдат толпилось больше обычного, но теперь понял, почему. Вся территория готовилась к мероприятию. Бригада возводила сцену с подиумом в центре, а техники устанавливали стойки и кабели для освещения и громкоговорителей.

«Они готовятся к пресс-конференции, — сказал Колесников. — Она будет масштабной».

Булавин это видел. Пресса, если это слово вообще можно было использовать для обозначения толп продажных писак, якобы передающих новости для кремлёвской цензуры, была на высоте. Десятки операторов и репортёров, причём не только местных, но и крупных московских СМИ, явно получили указание чего-то ожидать.

Булавин снова взглянул на бумагу на своем столе, на слова, напечатанные каким-то странно анахроничным шрифтом, словно их напечатали на телетайпе, и вспомнил все, что он видел с начала войны.

Для большей части мира война на Украине началась всего несколько дней назад, но для него, как и для остальных жителей Донбасса, она бушевала почти десять лет. Он, конечно же, помнил, как всё было раньше, когда он был простым учителем истории, преподававшим детям. Он наслаждался этой жизнью. Ему нравилось исследовать грехи прошлого, бесчинства советской эпохи, преступления Сталина и всех остальных. Он говорил своим ученикам, что все преступления в конце концов выходят на свет. Правда всегда выходит наружу, и преступники, если их не поймали и не наказали при жизни, в конце концов находят своё место.

— груда пепла истории. Он понял, что слова, которые он только что прочитал, сделают его частью этой груды.

«Я не думаю, что смогу это сделать», — прямо сказал он.

«Нужно просто сказать слова».

«Я не могу. Просто не могу».

Колесников кивнул. «Шипенко боялся, что ты это скажешь», — сказал он.

«Вот почему он арестовал твою мать и сестер».

"Что?"

«Он также просил передать вам, что бы ни произошло сегодня утром в номере отеля, это было лишь предвосхищение того, что произойдет с вашей семьей, если вы не доставите это сообщение».

«Я не могу этого сделать, — пробормотал Булавин. — Я выпрыгну из окна».

Колесников пожал плечами. «Делайте что хотите, — сказал он, — но вашу семью это не спасёт».

OceanofPDF.com

41

Лара сидела за кухонным столом, наблюдая, как Риттер суетится по кухне, открывая и закрывая ящики, обыскивая шкафы. Она была напряжена, и его постоянные движения действовали ей на нервы.

Он проверил холодильник и оставил дверцу приоткрытой, что еще больше ее расстроило.

«Что ты ищешь?» — раздраженно спросила она, закрывая дверь.

«Здесь наверняка есть что-то, что можно поесть».

«Нет», — сказала она, и по выражению его лица было ясно, что он, возможно, собирался обвинить её в этом. «Извините, что разочаровала», — сухо добавила она.

«Нет-нет», — сказал он, повернувшись к кофейнику. Он налил себе чашку и присоединился к ней у стойки. «Всё в порядке».

Она смотрела, как он отпивает кофе. Она сварила его больше часа назад и была уверена, что он остыл. Он скривился и проглотил его, чуть сильнее, чем требовалось. «Не соответствует твоим стандартам?»

сказала она.

«Как ты можешь это пить?»

«Если вы хотите подать жалобу менеджеру...»

«Как он живет так?» — перебил ее Риттер.

«Он этого не делает», — сказала Клара, внезапно почувствовав себя защитницей этого места, словно оно каким-то образом стало её ответственностью после ухода Лэнса. «Это не его дом».

Риттер достал сигареты и посмотрел на неё. По его секундной паузе она поняла, что он не хочет, чтобы он закуривал. Он сделал это.

В любом случае. Она хотела что-то сказать, но прикусила язык. Вместо этого она встала и подошла к шаткому окну, выходящему во двор за зданием. Она попыталась его открыть, но деревянная рама была настолько старой, что её невозможно было сдвинуть с места. Риттер наблюдал, как она с ней борется, и не предлагал помочь. «Спасибо», — сказала она.