включая всех действующих членов Совета по образованию, и Булавин, один из немногих выживших, был выбран более или менее случайным образом, чтобы занять пост главы Управления образования новой Народной Республики.

Он провёл две ночи в больнице Алчевска, восстанавливаясь после взрыва, и, вернувшись домой, с удивлением обнаружил, что у здания его уже ждёт милицейская машина. Полицейские, вооружённые АК-47, отказались уезжать без него, и, едва успев опомниться, Булавин оказался в здании суда в Луганске, где его приводили к присяге в качестве полноправного члена нового марионеточного режима. Оттуда милиционеры отвезли его прямо к зданию администрации, где без церемоний высадили у главного входа.

Булавин взглянул на внушительное здание, а затем провёл большую часть следующего часа, блуждая по коридорам в растерянных и тщетных поисках кабинета с его именем на двери. Его первым официальным действием, как он позже понял, стало то, что его, словно потерявшегося ребёнка, сопровождал охранник.

Для Булавина ситуация была фарсом. Он понимал, что ему не место в правительстве. Он не знал, что к чему, и первым бы признался в этом, если бы его спросили. Но никто не спрашивал. И, по сути, его восхождение только ускорялось — сначала до министра, затем до главы Луганского областного совета, а затем и до главы государства всей Республики. Этот взлет не был результатом внезапного роста компетентности, амбиций или даже интриг. Он был результатом того же простого процесса исключения, который и привел его к власти.

Луганск, как тогда, так и сейчас, не был местом, где политики могли рассчитывать на долгую и счастливую карьеру. Одной лишь связи с режимом было достаточно, чтобы сделать их мишенью.

Нынешний титул Булавина был «Глава Республики», и все его предшественники, занимавшие этот пост в течение последних двух лет, всего двадцать три человека, погибли от покушений. Некоторые из них провели в должности всего несколько часов. Будь то убийства украинцами, соперничающими группировками Донбасса, российскими наёмниками с конкурирующими интересами или самим правительством в Москве, обладатели этой должности оказывались по ту сторону пули с такой пугающей частотой, что никто из тех, кто был прав, больше не хотел занимать эту должность. Булавин, единственный идиот в правительстве, настолько лишенный хитрости, что не смог уклониться от повышения, оказался в ловушке всего тринадцать дней назад. Он был уверен, что единственная причина, по которой он всё ещё жив, заключается в том, что все стороны считали его настолько незначительным, что его убийство не было…

Стоило приложить усилия. Это, а также тот факт, что недавнее присоединение области к России означало, что никто даже не был уверен, сохраняется ли его должность до сих пор.

Булавин, конечно, не знал.

«Вы показали себя хорошим администратором», — сказал Шипенко.

«И так уж получилось, что мне нужен именно администратор».

Булавин хотел что-то сказать, но слова не вырвались из его уст.

«Я не буду унижать тебя, угрожая тебе, если ты потерпишь неудачу», — продолжал Шипенко. «Я не буду угрожать твоей старушке-матушке в той унылой квартирке в Алчевске. Я не буду угрожать той милой замужней секретарше в правительственном учреждении, которую ты тайно обманывал каждый раз, когда её муж отворачивался».

"Сэр!"

Шипенко поднял руку. «Я знаю тебя, Пётр Булавин. Я знаю, что у тебя четыре сестры: одна здесь, в Луганске, одна в Донецке и две в Алчевске. Я знаю, что у них есть семьи, дети, счастливая жизнь. Я не буду ничего из этого ставить под угрозу, потому что верю в тебя».

Булавин не знал, что делать. Он не мог говорить. Он не мог двигаться.

Он принадлежал к тому типу существ, чей механизм борьбы или бегства развился скорее в сторону паралича, чем чего-либо полезного. Он прекрасно понимал, что ему угрожает, и в конце концов сумел пробормотать: «Уверяю вас, сэр, я готов на всё, чтобы избежать наказания».

Ответ, казалось, удовлетворил, поскольку Шипенко лишь сказал: «Молодец Булавин. Мне нужен человек, способный выполнять приказы. Человек, способный делать то, что ему говорят, не вызывая возражений и затруднений, это ты?»

«Так и есть, сэр».

«Я не хочу сталкиваться с препятствиями и барьерами на каждом шагу».

«Конечно, сэр».

«Вы будете назначены губернатором Луганской области, новой российской. В регионе вводится военное положение, и вы будете иметь все законные полномочия для выполнения приказов, которые я вам сейчас отдам».

Булавин кивнул.

«Вы привыкли действовать как чиновник в маленьком, отколовшемся государстве-изгое, Булавин. Теперь вы губернатор Российской Федерации, и военное положение — это очень серьёзно. Вы будете действовать, используя всю полноту власти Кремля, во всех своих действиях, и ваши действия будут оцениваться соответствующим образом».

«Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы остались довольны», — сказал Булавин.

«Хорошо, — сказал Шипенко. — Первым делом — новый батальон».

«Батальон, сэр?»

«Мне нужно восемьсот человек».

«Восемьсот человек? Чтобы сражаться?»

«И они мне нужны к завтрашнему дню. Это проблема?»

«Завтра?» — выдохнул Булавин. «Я… я не знаю, возможно ли это».

«Вы должны сделать это возможным».

«В провинции нет и восьмисот свободных людей, сэр. Мы воюем уже почти десять лет. Все, кто мог сражаться, либо мертвы, либо уже на фронте».

«В этой провинции есть мужчины, Булавин, и твоя задача — найти их».

«Но где?»

«Где? Где, как ты думаешь?»

Булавин ломал голову. Он действительно не знал. Тюрьмы, приюты, коммунальные службы давно уже были полностью вытеснены. «Простите, сэр, но я действительно не знаю».

Шипенко посмотрел на него, и по его разбитым, растрескавшимся губам скользнула лёгкая улыбка. Он сказал: «Вижу, в этом городе четыре средние школы».

«Школы?»

«Бывали ли в школах военные вербовщики?»

«Школьная система рухнула, сэр».

«Где-то должны быть студенты».

«Они сбежали. Они эвакуировались».

Осип покачал головой: «Не все разбежались».

«Все те, кто достаточно стар, чтобы сражаться, уже завербованы».

Шипенко покачал головой.

Булавин чувствовал, будто стены надвигаются на него. «Не знаю, что вы мне велите, сэр».

«Иди в школы, Булавин, и приведи ко мне моих людей».

"Но-"

«Если они достаточно взрослые, чтобы держать винтовку, они достаточно взрослые, чтобы драться».

«В школах остались только дети».

Осип внимательно посмотрел на него. «Четырнадцать», — сказал он, очень чётко выговаривая слоги.

«Четырнадцать, сэр?» — спросил Булавин, только сейчас осознав весь ужас того, что ему велели сделать.

«От четырнадцати лет и старше. Вот кто мне нужен. Мне нужно восемьсот таких малышей к завтрашнему дню».

«Я не могу, сэр. Я не буду...»

«Не волнуйся, Булавин. Они не увидят конфликта».

«Что вы имеете в виду, сэр?»

«Скоро увидишь. Просто запиши их. Скажи им, что это будет приключение».

«Они не увидят конфликта, сэр?»

Шипенко снова распахнул халат. Булавин отвёл взгляд от его эрегированного члена. «Это для рекламы», — сказал он. «Ничего больше.

А теперь позови девушку обратно и сними штаны».

OceanofPDF.com

39

Лэнс закурил сигарету и посмотрел на огромный фасад вокзала Ростов-Главный. Ещё не было пяти. Лорел позвонит в 7:30, так что у него будет достаточно времени, чтобы осмотреть окрестности. Он стоял рядом с автобусной остановкой и минуту наблюдал за станцией, прежде чем пойти по улице Депутатской к длинному мосту через реку Темерник. Мост был узким, с двумя автомобильными полосами, трамвайной полосой и бетонным покрытием, расположенными слишком близко друг к другу. Движение было почти незаметным, лишь несколько грузовиков с брёвнами, которые разбрызгивали кашу на тротуаре. Лэнс каждый раз их проклинал.

Под мостом вдоль берегов Темерника раскинулась зона лёгкой промышленности. Река представляла собой всего лишь открытый сток – грязный, заболоченный канал, обнесенный с обеих сторон бетонными насыпями. Ширина канала составляла менее шести метров, он был полностью замёрз и впадал в Дон под проспектом Сиверса.

Добравшись до середины моста, Лэнс достал подзорную трубу и тепловизор, которые ему дал Риттер. Он убедился, что никто не приближается, затем поднёс подзорную трубу к глазу и осмотрел железнодорожные станции и грузовые платформы, выстроившиеся вдоль восточного берега реки. Ничего необычного он не увидел.

Он продолжил путь до дальней стороны моста, повернул направо на проспект Сиверса, прошёл по нему несколько сотен метров в сторону Дона, затем снова пересёк Темерник по Красноармейскому мосту. С моста открывался тот же вид на железнодорожную станцию и товарные дворы, но теперь уже с юга, а не с севера. Он оглядел товарные дворы.

поспешно, а также автовокзал и платформы пассажирских поездов, которые он теперь лучше видел. Темерник здесь был ещё уже, почти настолько узкий, что его можно было перепрыгнуть, и он отметил это как возможный путь к отступлению, если дела пойдут плохо.

Перейдя мост, он срезал путь через парковку к вокзалу. Район был запущен, асфальт потрескался и был весь в выбоинах. Жилые дома были дешёвыми, обветшалыми и покрыты граффити.

В центре парковки стояла одинокая машина, у которой были сняты колеса.

Через дорогу от вокзала располагалась старая, обшарпанная закусочная с видом на главный вход. Лэнс посмотрел на часы – до звонка Лорел у него оставалось больше часа – и вошёл. Над его головой громко звякнул колокольчик. Внутри никого не было, кроме пожилой женщины в коричневой форме официантки, стоявшей за стойкой. Она подняла глаза, испугавшись звонка, а затем, наблюдая за тем, как Лэнс находит столик, не сводила с него глаз, словно хищная птица, высматривающая мышь.

Лэнс кивнул ей и сел у окна. Она продолжала смотреть на него, неподвижная, как портрет президента Молотова, висевший на стене позади неё. «Знамение», – подумал Лэнс, отводя взгляд.

На столе лежало одностраничное меню, и он бегло пробежал его глазами, прежде чем заказать кофе и необычную выпечку, о которой никогда не слышал до прибытия в город. Похоже, это было местное блюдо, и он ел её на вокзале в день прибытия. У него было подозрение, что это один из тех продуктов, которые изобрели в Советском Союзе, чтобы использовать излишки кукурузного крахмала. Когда его принесли, он увидел, что глазурь, которая ничем не отличалась от взбитых сливок у него на родине, была окрашена в розовый цвет.

«Спасибо», — сказал он, отпивая глоток кофе. Вкус был такой, будто его порезали вместе с цикорием.

Женщина вернулась к стойке, не обратив на него внимания, и стояла, скрестив руки, словно опасаясь, что он попытается оплатить счёт. Лэнс просидел на месте большую часть следующего часа, наблюдая за главным входом станции, пока официантка следила за ним. В течение часа закусочная постепенно заполнялась своим обычным утренним потоком посетителей. Кто-то вошёл с газетой, и Лэнс увидел на обложке заголовок, сообщавший, что Молотов только что заказал обязательный…

Частичная мобилизация. Это был ещё один знак (если он был нужен), что всё идёт не по плану.

В четверть восьмого Лэнс положил деньги на стол и вышел из закусочной. Он перешёл улицу и сразу вошёл в главный пассажирский зал. Прошёл всего день с тех пор, как он был здесь в последний раз, но это место уже ощущалось по-другому. Война всё изменила, и эта война меняла всё очень быстро.

У эскалаторов стояли мужчины с планшетами в сопровождении вооружённых солдат в форме. Накануне их там не было, и они останавливали людей, сходящих с эскалаторов, и требовали предъявить документы.

Лэнс поднял воротник, не поднимал головы и поспешил через вестибюль. Обычно он бы не вернулся в одно и то же место дважды подряд. Это было нечестно, неряшливо, особенно в таком открытом месте, как вокзал. Но ему нужно было поговорить с Лорел. Ему нужно было убедиться, что он всё ещё может ей доверять.

Он оглядел толпы пассажиров, поднимающихся с эскалаторов, официантов в кафе, солдат и полицейских. Никто не обращал на него внимания. Он прислонился к рекламному стенду возле телефонов-автоматов и оглядел приподнятый трап, выходящий на платформы. Это было бы отличное место для снайпера, и какая-то часть его теперь почти ожидала услышать громкий выстрел снайпера в любой момент.

Он взглянул на часы. До звонка оставалось всего несколько минут. У эскалаторов, похоже, разгорелся спор между мужчинами с планшетами и пассажирами, отказывавшимися предъявлять документы.

Лэнс поймал взгляд официанта в кафе и спросил: «Что там происходит?»

«Мужчин призывают на фронт», — сказал официант. «Скоро они придут за всеми нами». Лэнс кивнул, размышляя о том, как ему удастся оставаться незамеченным, если мобилизация опустошит город.

Затем зазвонил телефон, и его металлический звонок показался ему таким же громким, как пожарная сигнализация.

Он окинул взглядом шум на другой стороне дороги – солдаты и полицейские были далеко не в пределах слышимости – и шагнул вперёд. Вот он, подумал он – момент истины. Если бы он когда-нибудь захотел проверить преданность Лорел, другого такого шанса у него не было бы. Он снял трубку и подержал её.

Его дыхание. Ничего не произошло. Ни пули. Ни разбрызганных мозгов. Никакого предательства. «Алло?»

Он услышал тот же голос, что и накануне: «Пожалуйста, подождите».

Он нетерпеливо постучал по телефону и подождал. Затем раздался голос Лорел: «Лэнс?»

«Да», — сказал он, вздохнув с облегчением.

«Я волновался».

«Я в порядке», — сказал он.

«Не стоило вам возвращаться к телефону. Мы не знаем, что именно выдала Волга. ГРУ могло быть в курсе».

«Меня беспокоило не ГРУ».

Она молчала несколько секунд, а затем спросила: «Что ты имеешь в виду?»

"Если вы понимаете, о чем я."