В дверь постучали, и он потушил сигарету.

«Пойдем», — величественно произнес он.

Дверь сдвинулась на дюйм, а затем нерешительно открылась, открыв настороженное лицо Елены.

«Входи, входи», – сказал он, маня её рукой. Она вошла, и, увидев его лежащим там, голым, открытым, распростертым, словно римский император на кровати, её глаза расширились от ужаса. Осип почувствовал, как желание пульсирует в его крови. Это был момент наивысшего наслаждения для него: слёзы на глазах, дрожащие, трясущиеся руки, потеря надежды. Одного прикосновения было бы достаточно, чтобы он кончил.

«Закрой дверь», — сказал он. «Включи свет. Дай мне на тебя взглянуть».

Она шагнула вперёд, включила свет, и он увидел, насколько она изменилась по сравнению с тем, какой была на авиабазе. Во-первых, её волосы были покрашены, и она довольно удачно наложила макияж, как на фотографии, которую он ей показывал. Он также разглядел её веснушки, которые ему очень понравились.

«Сними это чёртово пальто», — сказал он. На ней было тяжёлое армейское пальто, и он видел, что под ним её ноги голые. «И…

«И обувь тоже», — добавил он. Её туфли были чёрными кожаными башмаками, которые также выдавались военными.

Она выскользнула из пальто, открыв тонкое хлопчатобумажное платье, очень похожее на то, что было на Ане на фотографии. Она дрожала от холода, а Осип наклонился вперёд, словно старик, напрягающий очки, и почти увидел мурашки на её руках. «Тебе холодно, дорогая?»

Она покачала головой. Туфли на ней всё ещё были, они теперь смотрелись нелепо с платьем, но он не стал просить её снять их снова. «Что ты сделала с волосами?» — спросил он.

«Что-то не так?» — спросила она, протягивая руку, чтобы потрогать его. «Фотография была чёрно-белой».

«Это не неправильно , — сказал Осип, — но не совсем правильно. Раньше, когда я тебя встретил, было лучше. Я не просил тебя это менять».

«Ты сказал мне повторить рисунок».

« Передразнивать ?» — возразил Осип. «Ты никому не передразниваешь, мой милый».

«Простите, сэр?»

«Ты становишься ею».

« Стать ею?»

«Верно. Потребуется время, возможно, годы, но ты добьёшься своего». На её лице отразился ужас, а на его лице – ответная искорка удовольствия. «Первый шаг – твоё имя. Теперь тебя зовут не Елена. Теперь тебя зовут Аня».

Она промолчала. Войдя в комнату, она держала в руках пакет с покупками – бумажный пакет с логотипом главного универмага Ростова. Он спросил: «Ты нашла то, что я просил?»

«Я старалась изо всех сил», — робко сказала она. «В городе было нелегко найти купальники. Особенно в это время года».

«Дай-ка подумать», — сказал он, кладя руку себе на колени.

Она засунула руку в сумку и вытащила оранжевый купальник. Покрой был похож на тот, что на картинке, но цвет был не совсем тот. «Я бы не назвала его хурмой, правда?»

«Это самое близкое, что я смог найти. Я искал везде».

«Надень его».

Она посмотрела на сумку, затем на него. Смысл его слов был ясен, но, похоже, потребовалось время, чтобы до него дойти.

"Сэр?"

«Надень», — повторил он. «Как ты думаешь, для чего всё это?»

Она оглядела комнату, словно надеясь, что там ещё есть какой-то способ сбежать. Там была отдельная ванная комната, и, возможно, она решила использовать её как раздевалку. Он решил разубедить её в этом. «Там, где ты сейчас».

"Здесь?"

«Да», — сказал он. «Где стоишь. Поторопись».

Она взглянула в сторону его паха, на секунду ее взгляд упал на его набухающий член, и она издала почти неслышный вздох.

Затем она застыла неподвижно примерно на десять секунд.

«Раздевайся», — сказал Осип, и его тон стал более резким. «Я больше не буду этого повторять».

Заставив себя действовать, она стянула через голову тонкое хлопковое платье и дала ему упасть на пол.

«Хорошо», — тихо сказал Осип. «Очень хорошо».

На ней было только нижнее бельё: простые белые трусики и бюстгальтер, и две нелепые чёрные туфли, торчавшие из пола, словно якоря. Они придавали ей слегка нелепый вид, и он уже собирался сказать ей, чтобы она сняла их, когда их снова потревожил стук в дверь.

«Что теперь?» — прорычал Осип.

Ответил мужской голос: «Это Пётр Булавин, сэр».

Осип вздохнул. «Работай, работай, работай», — пробормотал он и добавил: «Входи, ради Бога».

Облегчение на лице девушки было ощутимым. Осип поклялся сделать так, чтобы оно было лишь временным.

Дверь отворилась, и в комнату вошёл Булавин, крепкий малый лет сорока пяти, с румяными щеками и густыми чёрными волосами. Осип сказал:

«Освободите ему место. Уйдите с дороги».

Девушка отошла в сторону, и глаза Булавина расширились, когда он увидел ее стоящей там, в нижнем белье, похожей на ребенка на трамплине, который слишком напуган, чтобы прыгнуть.

«Не останавливайся, — сказал ей Осип, — продолжай».

"Сэр?"

«Продолжай раздеваться. Надень купальник».

Она перевела взгляд с него на Булавина, и на мгновение он засомневался, подчинится она или нет. Затем она протянула руку за спину и расстегнула застёжку бюстгальтера. Бюстгальтер упал на пол.

Но Осип смотрел не на неё, а на Булавина, разглядывая его своими маленькими глазками-бусинками, словно на какое-то диковинное существо. Ему пришла в голову мысль, что он мог бы поиграть с ними обоими, вернее, заставить их играть друг с другом. В его состоянии наблюдать было практичнее, чем участвовать.

Девушка выскользнула из хлопчатобумажных трусиков и осталась совершенно голой, если не считать громоздких туфель. Что-то в их нелепом виде, в их комичном виде удержало Осипа от того, чтобы потребовать от неё снять их.

Он перевёл взгляд с Булавина на неё и обратно. «Я знаю, о чём ты думаешь, Булавин. Ты думаешь, что не намочишь клюв».

"Сэр?"

Осип рассмеялся, а потом сказал девушке: «Ты жадная шлюха. Ты хочешь нас обоих, не так ли?»

Она была так напугана, что не могла ответить. Её взгляд был прикован к куче одежды на полу перед ней.

«Убирайся!» — рявкнул на неё Осип. «У мужчин есть дела».

OceanofPDF.com

38

Пётр Булавин был человеком, чьё восхождение по службе было столь же быстрым, сколь и неожиданным. Всего три года назад он был учителем средней школы в Алчевске, промышленном городе примерно в сорока километрах от Луганска, живя на скудную учительскую зарплату и деля холодную, продуваемую сквозняками квартиру с пожилой матерью, чьим главным занятием, похоже, была критика его жизненных достижений. Не то чтобы Булавин когда-либо стремился улучшить ситуацию в этом отношении. Он никогда не стремился к нынешнему положению. Он никогда не стремился к величию. И вот он здесь, стоит в маленьком гостиничном номере перед одним из самых могущественных людей во всей России.

Там же была почти голая женщина, и он взглянул в её сторону, прежде чем она успела уйти. Он должен был быть шокирован, подумал он – она была молода, явно напугана и совершенно голая, если не считать пары грохочущих чёрных туфель, – но война имела свойство даже самые странные вещи делать обыденными. Всего несколько минут назад, по пути в отель, он прошёл мимо дюжины солдат, ехавших на фронт верхом на ослах. Он почти сказал, что за столько лет войны вообще разучился испытывать шок.

Но тут перед ним на кровати лежал этот… этот человек, это существо , нежась, словно какая-то странная ящерица, греющаяся на солнышке на камне. Он уже застёгивал халат, но, когда Булавин впервые вошёл в комнату, он держал в руке свой член, и, если он не ошибался, из него сочилась кровь.

«Меня зовут Тушонка», — сказал мужчина. «Это не настоящее имя», — добавил он.

«Но вот и всё».

Булавин кивнул. Он нервничал. Он знал, что этот человек из Кремля, и его заранее предупредили, что с ним шутки плохи, но в остальном он понятия не имел, чего ожидать. Булавин всегда будет чувствовать себя как рыба, выброшенная на берег, какие бы титулы ему ни навязывали, и он подозревал, что если бы этот Тушонка хоть немного понимал, кто он на самом деле и насколько он некомпетентен во всём, что ему выпало, он бы не стал тратить время на просьбы о встрече.

«Хотя, полагаю, — добавил Тушонка, — вам стоит знать моё настоящее имя. Скоро его узнает весь мир».

Булавин искал, куда бы устремить свой взгляд, ведь в вестибюле его предупредили, чтобы он не пялился.

«Это Осип Шипенко», — сказал мужчина.

Булавин кивнул.

«Я понимаю, — сказал Шипенко, — что вы эффективный администратор».

«Меня так называли много раз», — признался Булавин, — «хотя я очень сомневаюсь, что я тот, кого вы ищете в данном случае».

«А откуда ты знаешь, что я ищу?»

«Я не хочу проявить неуважение. Просто вы высокопоставленный кремлёвский чиновник…»

«Я — директор ГРУ, Булавин, и говорю от имени президента».

Булавин сглотнул. «Да, сэр».

«А мои люди говорят мне, что ситуация здесь, в Луганске, улучшалась под вашим руководством, до этого», — и он махнул рукой, чтобы охватить все перед собой, — «это вторжение снова превратило все в хаос».

Булавин был совершенно сбит с толку. Он понятия не имел, зачем он здесь, и будь его воля, он бы развернулся и никогда бы не узнал. «Уверен, ваши советники слишком щедры, сэр».

«И что ты об этом думаешь? Вторжение? Хорошая идея?»

Булавин покачал головой. Он хотел сказать только то, что хотел услышать этот человек, и чувствовал, что тот — критик. «Это, конечно, создало свои проблемы», — пробормотал он.

«Проблемы? И кто теперь щедр?»

«Большие проблемы».

«Мы теряем позиции, не так ли? Те позиции, которые мы отвоевали у Украины почти десять лет назад».

«Если вы имеете в виду в этой области, сэр...»

«Конечно, именно это я и имею в виду».

«Это оспаривается...»

«Мы теряем это».

Булавин сглотнул. Казалось, его рот вдруг стал плохо вырабатывать достаточное количество слюны. «Я не военный эксперт…»

«Мы потеряем этот город?»

Булавин помедлил всего секунду, прежде чем сказать: «Не дай Бог».

«Позвольте мне кое-что прояснить», — сказал Шипенко. «Я не ищу того, кто будет меня обманывать. Если бы я этого хотел, я бы остался в Москве. Мне нужна от вас реальная оценка ситуации».

Булавин кивнул, но ничего не сказал.

«По сообщениям Колесникова, — продолжал Шипенко, доставая со стола рядом с кроватью мятую карту, — украинцы обстреливают наши позиции в Сватово и угрожают разгромить нашу передовую линию».

«Если Колесников это говорит...»

«Но что вы говорите?» — резко ответил Шипенко.

«Я приказал стереть с лица земли все деревни на восточном берегу...»

Шипенко поднял руку, и Булавин замолчал. «Просто расскажи мне всё прямо», — сказал он. «Как обстоят дела на самом деле».

«Истинное положение дел?» — спросил Булавин, гадая, не ловушка ли это. Молотов нередко подсылал чиновников, чтобы посмотреть, смогут ли они заставить политиков в провинции сказать что-нибудь, что их скомпрометирует. Однако, взглянув на человека перед собой, Булавин почувствовал, что это не уловка. Это было настоящее дело.

Этот человек искал скелеты. Он вздохнул и сказал: «На самом деле это вторжение — настоящая катастрофа. Нашим войскам не хватает дисциплины, снабжения и, честно говоря, боевого духа. Единственные, кто хоть как-то демонстрирует боеспособность, — это наёмники «Вагнера», но даже их растрачивают попусту, бросая на фронт, как пушечное мясо. Если мы не переломим ход войны в ближайшее время или вообще не выйдем из неё, мы рискуем потерять все территории, отвоеванные на Украине с 2014 года, включая Крым».

Шипенко кивнул. Он, должно быть, уже знал об этом, иначе бы его там не было — московские шишки не были в обычае посещать луганскую гостиницу «Дунай». Тем не менее, Булавину показалось, что он был рад услышать голос, критикующий действия Молотова.

Шипенко отложил карту и спросил: «Вы готовы дать показания об этом в Думе?»

Булавин чуть язык не проглотил. «Показания дадите?» — выдохнул он.

«Правда?»

«Я думаю…» — пробормотал он, — «то есть, сэр, я на самом деле не…»

«Ты не кто?»

«Не… героический тип».

«Я ничего не говорил о героизме».

«Критиковать вторжение сейчас, сэр, в такое время, на таком форуме, как Дума, было бы равносильно подписанию собственного смертного приговора».

Шипенко кивнул, и Булавин отчаянно подумал, во что он, чёрт возьми, вляпался. Последние несколько лет ему, без сомнения, везло. Судя по всему, ему просто повезло, что он жив.

Возможно, подумал он, удача наконец-то отвернулась от него.

Взгляд Шипенко на него напомнил Булавину ящерицу, готовую сожрать свою добычу. В его глазах-бусинках определённо было что-то новое, когда он сказал: «Напомни мне, Булавин, чем ты занимался до всего этого».

«До того, как заняться политикой, сэр, я был школьным учителем».

«Скромный школьный учитель, — сказал Шипенко. — И что, скажите на милость, делает школьный учитель, командуя приграничным округом в разгар войны?»

«Это было… я имею в виду».

«Это просто случилось, Булавин».

«Можно и так сказать, сэр. Да».

Шипенко улыбнулся тошнотворной, тошнотворной усмешкой и сказал: «Нам всем приходится играть теми картами, которые нам выпали, не так ли?»

«Да, сэр», — сказал Булавин. Вот и всё, подумал он. Его стремительный взлёт подошёл к неизбежному концу. Он всегда это знал. Шипенко был прав. Какого чёрта школьный учитель из Алчевска управлял столь стратегически важной территорией, как Луганск? Это было нелепо, и он знал, что всё рухнет так же внезапно, жестоко и бессистемно, как и началось.

Ведь его карьера была полной неожиданностей – внезапной, жестокой и непредсказуемой. Всё началось с грохота. Взрыва, ни больше ни меньше. Неправильно направленная российская крылатая ракета, в которой позже обвинили украинцев, врезалась в здание, где как раз проходил первый ежегодный Луганский национальный съезд учителей. В результате взрыва погибло более трёхсот учителей.