Президент покачал головой. «В этой самой комнате, Осип, за этим самым столом ты сказал мне, что если я возьму Киев, то смогу завоевать весь мир. Ты посеял это семя».

«А я же говорил вам не пытаться, сэр. Я же говорил, что это слишком рискованно».

«А я назвал тебя трусливым калекой».

Осип посмотрел на стол.

«Я даже заставил их добавить это в твоё досье. Трусливый калека. Отговаривал от Вторжение в Украину .

Осип кивнул. «Я не знал, что у тебя есть досье…»

«Не скромничай, Осип».

Осип посмотрел на него. «Мы ещё можем выиграть, сэр».

" Мы ?"

Осип сразу понял свою ошибку. « Вы , сэр. Вы могли бы победить».

Президент вздохнул. Он встал со своего места и подошёл к барной стойке, взял ещё один хрустальный бокал. Он поставил его на стол и снова сел. «Проходите», — сказал он, кивнув в сторону пустого места напротив него. «Садитесь».

Осип захромал вперед, не зная, к чему приведет эта перемена в тоне.

Президент потянулся к ящику под столом и достал хрустальный графин. На стекле был выгравирован герб.

«Ваша печать?» — спросил он, надеясь, что это изменит настроение президента.

Вопрос, похоже, только разозлил президента. «Не совсем», — сказал он, подталкивая бутылку вперёд. «Они всё испортили».

Осип присмотрелся, но не увидел, в чём дело. Двуглавый орёл Ивана Великого был там, искусно выгравированный на стекле с поразительной детализацией, как и всадник, поражающий дракона. «По-моему, всё правильно, сударь».

«В этом-то и проблема, Осип. Это старая печать. Я её заменю».

«О, — сказал Осип. — Я не слышал».

«Я собирался объявить об этом в своей победной речи. Головы орла.

Их больше не короновали».

«Понимаю, сэр», — кивнул Осип. Геральдика его мало интересовала, это был пережиток Средневековья, имеющий к настоящему моменту примерно такое же отношение, как узоры на крыле бабочки. Однако президент очень заботился о подобных вещах, а значит, полностью игнорировать их было нельзя.

Традиционно, или, по крайней мере, со времен царя, российский герб содержал три короны — по одной над каждой из двух голов орла и третью, обычно большего размера, в центре.

«Простите меня, господин президент, но я забыл значение трёх корон».

«Вы и все остальные, — сказал президент, — являетесь частью проблемы».

Осип кивнул.

«Казань, Астрахань и Сибирь», — сказал тогда президент.

«Прошу прощения, сэр».

«Именно это и символизировали три короны. Изначально».

«А», — сказал Осип, начиная подозревать, что военный стресс повлиял на мозг президента.

«Три завоеванных королевства».

«Конечно, сэр».

«То есть Великая Россия, Малая Россия и Белая Россия».

Осип сдержанно кивнул. Он не любил непредсказуемых ситуаций, а эта дискуссия была одной из них. Она могла зайти куда угодно. «Россия, Украина и Беларусь», — сказал он.

«Я велел работникам хрустальной компании Baccarat переделать герб, добавив одну корону. А не три».

«Совершенно верно, сэр».

«В этом королевстве только одна корона, Осип. Моя». Россия больше не была монархией, но это никогда не мешало Молотову использовать всё, что могло бы намекнуть на её возвращение к монархии. «Я заказал тысячу таких, — сказал он, поднимая бутылку. — Я собирался вручить их на торжественной церемонии в честь нашей победы».

«Эта победа еще придет, сэр».

Президент покачал головой. «Они как будто предсказали наш провал».

Осип кивнул. Он привык к этим приступам бреда. Его ничуть не удивило, что президент сосредоточился на этом, даже когда солдаты гибли тысячами. «Одна крона», — повторил президент. «Моя». Он наклонился вперёд, налил немного тягучей янтарной жидкости в стакан Осипа и поставил его по столу. «Пей».

Осип взял стакан и понюхал. Это был скотч, какой-то непонятный односолодовый, без сомнения, и его тошнило. Было ещё слишком рано для такого количества дыма и торфа, но он не собирался говорить об этом открыто. Он отпил, как и президент, и поставил стакан только тогда, когда президент сделал то же самое.

Затем президент прочистил горло, и по тому, как он это сделал, Осип понял, что он собирается сказать что-то важное. «Знаете, — сказал президент, откидываясь на спинку кресла, — эта мысль приходила мне в голову ещё до начала войны, до того, как мы увязли в этой трясине…» Он позволил словам оборваться, и Осип задумался, что же он всё это время говорил.

Президент снова отпил виски. Осип сделал то же самое и спросил: «Вам что-то пришло в голову, сэр?»

«Я думал», сказал президент, «что пришло время вам наконец укусить руку, которая вас кормит».

«Сэр!» — выдохнул Осип.

«Ударь меня ножом в спину!»

«Ни в коем случае, Владимир. Клянусь…»

«Избавь меня от лицедейства, Осип. Все рано или поздно это делают…»

«Я предан, как собака», — прорычал Осип, удивляя самого себя своей горячностью. «Предан, как собака , сэр!»

Президент отпил ещё скотча. «Когда вы советовали не воевать»,

Он сказал: «Я думал, этот пес. Этот неблагодарный пес. Он хочет лишить меня моего наследия».

«Я никогда об этом не думала».

«Он хочет лишить меня величайшего достижения всего моего царствования. Моего вечного дара русскому народу».

«Клянусь тебе...»

«В конце концов, ты следующий в очереди».

«Пожалуйста, сэр!» — выдохнул Осип.

«Выставь президента слабым. Я так и думал, что ты этим занимаешься.

Сделайте так, чтобы он показался слишком робким, чтобы ступить на порог собственного дома».

«Это никогда не было моим намерением, сэр».

«Я думал, ты сам начал стрелять».

«Уверяю вас, сэр! Вы должны мне поверить».

«Это не первый случай, когда принц положил глаз на трон».

«Я не принц».

«Не так ли?»

«Я солдат, сэр. Пехотинец».

«Ты нечто большее, Осип».

«Гончую нужно заказать».

«Вы второй по могуществу человек в этой стране, Осип Шипенко.

Ты номер два в списке, и ты это знаешь».

«Списка нет».

«Не думай, что я не вижу опасности».

«Господин президент! Пожалуйста!»

Тон президента был мягким, голос спокойным, но слова были предельно серьёзными. Осип знал, что он параноик, видящий угрозу в каждой тени, но ни разу за все десятилетия их дружбы его подозрения не обратились против Осипа.

В воздухе повисла тишина. Осип не знал, что сказать. Вот и конец, подумал он, и его очередь быть принесённым в жертву на алтаре паранойи Молотова.

Оба долго молчали. Президент даже не отпил из своего стакана. Он просто сидел, пристально глядя на Осипа, а затем перевел взгляд на окно, выходящее на парадную лестницу дворца.

«Я думаю…» — наконец рискнул предположить Осип, но президент лишь поднял руку.

Осип замолчал, а президент снял трубку со стола и позвал секретаршу. Она тут же появилась в дверях.

«Передайте офицеру отряда приказ быть готовым», — сказал президент.

Она ушла, а президент снова взглянул в окно.

«Отряд?» — спросил Осип.

Президент не ответил, но покопался в ящике стола. Он достал сигару, откусил кончик и закурил. Он выплюнул окурок в переполненную пепельницу.

Осип оглядел комнату, и вдруг, с нарастающим чувством ужаса, он понял, что происходит. «Это не первый раз за эту ночь

вы уже говорили об этом, не так ли? — сказал он.

«У меня всю ночь были совещания, Осип».

Осип проследил взгляд президента к окну. «Сколько встреч, сэр?»

«Как я уже говорил, — сказал президент, — когда вы советовали не начинать войну, я думал, что вы охотитесь за моим местом. Я думал, что ваше время пришло. Я бы, так сказать, дал вам обратный отсчёт». Он затянулся сигарой. «Но ведь мы не смогли взять Киев, не так ли? Из всех отчётов, которые мне давали, ваш совет был единственным».

Осип молчал.

«Я начал думать: Осип — хороший пёс. Он всегда был хорошим псом. Верным псом».

«Я верный пёс, сэр».

«Это все, на что ты способен , не так ли, Осип?»

Осип ничего не сказал.

«Я имею в виду, — продолжил президент, — посмотрите на себя. Вы отвратительны. Вы чудовище. Кто на вашем месте мог бы мечтать стать лидером?»

Осип промолчал, понимая, что находится на краю ловушки.

«Причуда природы», — продолжил президент. Затем добавил: «Нет, не природа.

В тебе нет ничего естественного.

«Это правда, сэр».

«Конечно, жаль. Очень жаль».

«Я осознаю, какое влияние моя внешность оказывает на людей».

«Они никогда не смогут тебя полюбить, Осип, правда? Я имею в виду народ. Они никогда за тобой не пойдут».

"Сэр?"

«Общественность не могла смотреть на человека, чья внешность была настолько неестественно изуродована, и думать, что за этим человеком можно следовать».

«Уверен, что нет, сэр».

«Но в этом всё же есть сила, не так ли, Осип? Не думай, что я не заметил. Ты приспособился, не так ли? Ты усвоил, что народная любовь — не единственный путь к власти».

«Сэр, я провёл всю свою жизнь в тени. Ни на секунду я не пытался выйти на свет».

«Как там сказал Макиавелли? Лучше внушать страх, чем любовь?»

«Я не знаю, сэр».

«Любовь переменчива. Она так легко приходит и уходит».

«Я ничего не знаю о любви, господин президент».

Президент отпил виски и внимательно посмотрел на Осипа. «Я хочу выиграть эту войну», — сказал он.

«Конечно, господин президент».

«Это значит, что больше никаких разговоров о компромиссе, никаких разговоров о сделке с украинцами, никаких разговоров о мире. Пора вернуть Малороссию на Родину». Президент снова посмотрел на окно, затем поднялся и подошёл к нему. Он отдернул кружевную занавеску, повернулся к Осипу и поманил его рукой, словно подзывая собаку.

Осип медленно поднялся. Он уже догадывался, свидетелем чего станет. Президент пробыл там всю ночь. Он не спал. Рассветало, а он всё ещё был здесь, всё ещё проводил совещания, всё ещё выносил суждения о том, кто лоялен, а кто нет, кто виноват в украинской трясине, а кто невиновен.

«Видишь?» — сказал президент, когда Осип выглянул в окно.

Осип посмотрел на величественную лестницу, по которой он только что вошёл. Его машина исчезла, но солдаты Севастопольской бригады всё ещё стояли шеренгой у подножия лестницы, и их цель теперь была ясна. В двадцати шагах перед ними находился второй ряд, но на этот раз из заключённых.

«Что это?» — тихо спросил Осип.

Руки пленника были связаны за спиной, а на головы натянуты белые капюшоны, похожие на наволочки. Они по большей части лежали неподвижно, и их осанка придавала им странное достоинство.

Президент повернулся к нему: «Это всё для тебя, Осип».

"Для меня?"

«Я хочу, чтобы это вторжение было остановлено».

«Я не знаю, есть ли у меня полномочия...»

«Вы видите форму, которую носят мужчины?»

Осип снова взглянул на шеренгу пленных – их было человек тридцать, и, пожалуй, половина из них была в характерной генеральской форме с закрытым воротником. Он различал их звания по звёздам на погонах. Он насчитал пять генерал-майоров, пять генерал-лейтенантов, трёхзвёздного генерал-полковника и четверых с большой золотой звездой генерала армии. Он задался вопросом, кто это, ведь во всей армии было всего двенадцать человек этого звания, и все они были ему лично знакомы.

«Не может быть, чтобы ты хотел это сделать», — пробормотал Осип.

«Ты сомневаешься во мне?»

«Конечно, нет, но…»

«Ты сомневаешься, что у меня хватит смелости сделать то, что требуется?»

«Сэр, я не знаю».

«Вы едва могли ковылять по этим ступенькам, когда приехали», — сказал президент. «Я наблюдал за вами из этого самого окна, как вы сражались с тростью, словно старый немощный дурак».

«Я извиняюсь за свой...»

«Но ты ведь не такой слабак, как кажешься, Осип? Под твоей чешуйчатой кожей таится сила».

«Я всегда служил в ГРУ...»

«Теперь ты будешь служить мне в гораздо большем качестве, Осип. Люди, которых ты видишь, — это те, кто втянул нас в эту историю. Это директора, генералы и командиры, которые велели мне начать войну, которые велели мне взять Киев, которые советовали нам рискнуть».

«Они просто пытались выполнить свое...»

«Они — жадные, хваткие, властолюбивые свиньи, Осип, и они хотели возвыситься за мой счёт. Если бы снять капюшоны, ты бы их всех узнал. И ты не пожалеешь об их смерти. Поверь мне».

«Если вы хотите сказать, что их смерть необходима, сэр...»

«Иди на передовую, Осип. Возьми эту вонючую кучу дерьма, которую нам вручили, и преврати её в победу».

«Я не уверен, что смогу дать вам то, что вы хотите, сэр, но я попытаюсь».

Президент проигнорировал его слова, снова отвернувшись к окну и позволив странной ухмылке скользнуть по его лицу. Он облизнул губы, затем постучал золотым кольцом по оконному стеклу. Офицер расстрельной команды посмотрел на окно. Президент кивнул ему, и офицер, повернувшись лицом к окну, выкрикнул приказ целиться. Двигаясь как один, солдаты Севастопольской бригады подняли винтовки и прицелились. Наступила многозначительная пауза, и Осип подумал, что ещё не поздно. Офицер мог снова оглянуться. Президент мог отменить приказ. Но вместо этого офицер выкрикнул свой приказ, и в тот же миг воздух наполнился грохотом пятидесяти винтовок.

Осип смотрел с ужасом. Дыма было так много, что он не сразу понял, что произошло. Первое, что он увидел, был снег вокруг заключённых, багровый от крови. Примерно половина заключённых упала на землю, некоторые замертво, другие корчились в агонии.

Некоторые из тех, кто не пострадал, лишились самообладания. Не снимая капюшонов и со связанными руками, они слепо бежали во все стороны, спотыкаясь и падая на землю, не успев сделать и нескольких шагов. Другие, сохраняя остатки достоинства, оставались на своих позициях и смиренно ожидали своей участи.

Некоторые крики были на удивление пронзительными, и Осип впервые осознал, что не все заключенные — мужчины.

Офицер крикнул ещё раз, и новый залп ударил в стену из плоти, скосив пленных, словно коса спелую кукурузу. Всех, кто потерял самообладание, сбили, как и всех, кроме двоих, кто держался стойко.