Слежка – неотъемлемая часть нашей жизни. Сбор, обработка и обмен персональными данными стали неотъемлемой частью арсенала социальной политики. Люди не жалуются на это, потому что знают, что это необходимо, и хотят, чтобы мы заботились о них, не вникая во все детали. Им нужно сильное и разумное государство, Филипп, государство, способное принимать меры по решению проблем, которые действительно их касаются – цен на энергоносители и продукты питания, беспорядков…

«Я уже слышал этот список, премьер-министр. Если вы были так уверены в системе, почему она секретная? Почему вы скрыли её от парламента и общественности? Зачем уничтожать тех, кто угрожал рассказать о ней?»

«Иам погубил себя. Ты собираешься поверить слову педофила больше, чем моему, Филипп? Будь благоразумен, приятель. Я борюсь за то, что здесь есть. Мы с тобой верим в это правительство. Давайте найдём выход из этой ситуации». Кэннон услышал слабый шум вокруг них – гул политических ожиданий, размышления всех тех, кто удерживал власть в кабине британского государства.

Из-за двери до них доносились невнятные звуки, дважды кто-то стучал и заглядывал, но Темпл лишь раздраженно качал головой. «Нам нужно решить этот вопрос сейчас. Я хочу поехать за город, чтобы ты был рядом, или, по крайней мере, зная, что мы не воюем».

«Вы только что освободили меня от обязанностей».

«Но есть способы обойти это. Скажи мне, чего ты хочешь».

«Я просто сделал это».

«В пределах разумного».

Кэннон взглянул на маленькие серебряные часы на столе. Было десять тридцать пять. Он задержит премьер-министра ещё на какое-то время. «Вы можете начать с приостановки действия чрезвычайных полномочий и освобождения всех этих людей; убрать армию и полицию с улиц. Вы не можете продолжать использовать Закон о гражданских чрезвычайных ситуациях, чтобы победить Дэвида Эйема».

«Иам — предатель. Я использую любые силы, чтобы уничтожить мерзкого, грязного предателя. А что касается его друга Питера Килмартина… ну, доверяешь людям, а они этим пользуются. Всегда одно и то же. Я посмотрю, как они немного пострадают.

– а? Я заставлю этих ублюдков заплатить за их ложь и предательство». Затем он сделал то, что Кэннон видел лишь однажды, когда Темпл подумал, что проиграет голосование в Палате общин. Это был спазм, который, как он помнил, начался с потемнения в глазах и быстро затронул голосовые связки, которые непроизвольно издали звук удушья и заставили его быстро открывать и закрывать рот.

«С тобой все в порядке?»

«Да», — сказал Темпл, подвигав челюстью и помассировав горло. Он потянулся за бутылкой с водой и отпил из неё короткими, жадными глотками, отводя взгляд. «Знаешь, Филипп», — небрежно сказал он, как раз когда Кэннон начал подозревать, что Темпл сходит с ума. «Нам нужно разобраться с этим сейчас».

Он поднял трубку и сказал: «Перенесите приём на одиннадцать. Принесите мои извинения, скажите, что дел много». Он повесил трубку. «У нас осталось десять минут».

Теперь Темпл тоже пытался выиграть время, и это устраивало Кэннона.

Ливень начался, когда Кейт добралась до входа Соверена и была перенаправлена во временную будку охраны на другом конце Старого Дворца, возведённую из-за затопления на обычном контрольно-пропускном пункте. Полицейские и солдаты бесцельно стояли вокруг, надеясь, что что-то произойдёт. Чего они ожидали? Нападений людей с склянками с водой, содержащей ядовитые красные водоросли? Она оправдывалась, что у неё нет зонтика, и добавляла, что её имя написано на двери, но охранник покачал головой и сказал, что пропускать её без проверки и досмотра вещей – это выше его должностных обязанностей; даже в обычное время это невозможно. Затем он достал зонтик из входа для пэров и проводил её в будку. Она не поднимала головы, но её взгляд беспокойно скользил вперёд, осознавая, что Парламентская площадь не полностью перекрыта для движения, и пешеходов всё ещё пропускают, хотя большинство из них останавливают.

К тому времени, как она дошла до очереди из дюжины человек, её сопровождающему стало очевидно, что ей нужно сесть, и, протиснувшись в начало очереди, он нашёл ей пластиковый стул. Она представилась как Ко и смущённо улыбнулась полицейскому, который просматривал обширную папку с фотографиями, взглянув на её лицо. Кто-то другой сверил её имя со списком ожидаемых, и ей выдали пропуск. Она встала, и её попросили приложить два указательных пальца к сканеру отпечатков пальцев и посмотреть на радужную оболочку глаза. Она спокойно выполнила это, зная, что никаких её биометрических данных не зарегистрировано. Она объяснила, что у неё нет удостоверения личности, потому что недавно переехала из Америки, и, похоже, никому до этого нет дела.

Все торопились, и в жаркой и влажной обстановке барака для охраны страсти накалялись.

Её сумку пропустили через сканер, и она неуверенно двинулась к подковообразному металлоискателю. С другой стороны на уровне глаз была камера, и два…

Охранники в латексных перчатках проводили руками по посетителям. У обоих под мышками были влажные пятна. Кейт прошла через металлоискатель и протянула руки женщине-охраннику, но не расстегнула пальто.

Охранник сказал, что ей нужно вернуться и пропустить его через автомат. В этот момент телефон Килмартин зазвонил в её сумке. «Извините, меня ждут в пятом зале заседаний комитета».

Она сказала и объяснила про отсутствие такси; про то, что беременность протекала нелегко; про то, что она ушла из дома без необходимых документов; и, Боже, что же ей делать с волосами? Всё это было произнесено в захватывающем дух академическом тоне, пока она снимала пальто. Она прошла обратно через металлоискатель и положила его в один из больших пластиковых лотков. Пока конвейерная лента проносила его через сканер, она огляделась и с удивлением увидела, как курьер Килмартина подошёл ко второму сканеру и аккуратно положил пакет с переплетённым томом в лоток.

Кейт прошла через металлоискатель в третий раз и подняла руки. Охранник с некоторым раздражением взглянул на неё, а затем через её плечо посмотрел на толпу людей, спасающихся от дождя, который теперь обрушивался на крышу. Кейт начала шарить по рукавам, но вдруг, потеряв терпение, просто махнула рукой, чтобы она проходила.

Кейт взяла пальто и сумку и направилась к двери. Курьера обыскали, и теперь он стоял, безупречно спокойный, перед охранником у сканера, который изучал книгу. «Вы можете посмотреть книгу, но не можете её читать», — твёрдо сказала она и протянула письмо на бланке Палаты общин, но охранник проигнорировал его и передал полицейскому в штатском, который просмотрел страницы, а затем бегло пробежал глазами письмо. Это всё, что Кейт увидела, потому что кто-то открыл дверь и жестом вывел её за дверь.

С трудом натянув пальто, она спустилась по пандусу для инвалидных колясок и направилась ко входу в церковь Святого Стефана, расположенному в тридцати футах от нее.

Двое полицейских с автоматами стояли на ступенях входа, укрываясь от дождя. Она прошла между ними, затем обернулась, чтобы проследить за их взглядом через улицу к небольшой группе людей, которые, несмотря на меры безопасности, сумели собраться на другой стороне дороги под часовней Генриха VII Вестминстерского аббатства. Чуть в стороне от группы стояла высокая фигура в тёмно-зелёной анораке. Его капюшон был поднят, но она почти уверена, что это Шон Нок, а рядом с ним её мать и ещё кто-то очень крупный, лицо которого скрывал зонт.

По крайней мере, все прошло по плану.

В этот момент на западной полосе улицы Сент-Маргарет остановилась машина скорой помощи с мигалками, но без сирены, и загородила ей обзор. К водительскому окну подошёл полицейский, но машина задержалась. Ей нужно было убедиться, что это Нок, поэтому она демонстративно поправила пальто, одновременно ощущая спазмы в животе и необычную сухость во рту. Конечно, приглашать Нока было рискованно, поэтому она не посоветовалась с Эймом и Килмартином, но всё же была уверена не только в его влечении к ней, но и в сомнительной порядочности Нока. Скорая махнула рукой, и машина направилась к проёму в чёрном металлическом ограждении, отделявшем Олд-Палас-Ярд от проезжей части. Она ещё раз взглянула на группу, но больше его не увидела. Она повернулась и поднялась по оставшейся части ступенек к готической двери, где другой полицейский указал ей дорогу в Центральный вестибюль.

Камер не было; никто не наблюдал. Она прошла по залу Святого Стефана, быстро сняв очки для чтения и шерстяную шапочку, затем расстегнув её и встряхнув волосами. Проходя через центральный вестибюль – точку пересечения двух основных осей виртуозного гибрида религиозной и светской архитектуры Барри – она обернулась, чтобы посмотреть, не женщина ли с книгой Эйема…

Она пошла следом, но никого не увидела. Экраны в вестибюле сообщили ей, что в Палате общин идут дебаты по рыбным запасам Великобритании и что Объединённый комитет по правам человека уже начал заседание.

Но на широких, вымощенных плиткой викторианских улицах почти не было признаков жизни. Ощущение опустошения, а может, и упадка, охватило её, и на секунду её охватило чувство безнадёжности – нести эти бумажки Эйема к месту почти угасшего культа демократии. Миру снаружи всё равно, что зажигать свечи в тибетском монастыре. Но снаружи были реальные угрозы, которые казались ещё ближе по мере приближения к цели.

Она прошла через несколько вращающихся дверей и добралась до стола, где билетер направил её к первой двери в коридоре справа. Чуть дальше комнаты комитета находился туалет, куда Кейт и вошла. Она сорвала пальто и халат для беременных, засунула спинку в мусорное ведро с откидной крышкой, затем смыла макияж влажными салфетками и ополоснула лицо холодной водой. Проведя расчёской по волосам и поправив пиджак и рубашку, она посмотрела на себя в зеркало и вернулась в процедурное спокойствие коридора. Из комнаты комитета номер пять доносился гул голосов. Она приоткрыла дверь и почувствовала, как её кто-то дернул изнутри. Лицо билетера появилось с пальцем у губ. Он указал на место среди скамей для публики. Она села, закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце и прояснить голову.

Она подняла глаза. Обшитая панелями комната была просторной, с высоким потолком и несколькими люстрами, которые были включены, поскольку из-за шторма дневной свет проникал лишь отчасти через окна слева. Четырнадцать членов комитета сидели по трём сторонам квадрата. Председатель, худощавый мужчина лет сорока пяти по имени Ник Редпат, и сотрудники комитета занимали большую часть середины. Перед ними стоял стол и три стула, за которыми сидели свидетели.

В тот момент показания давала только одна женщина в ярко-оранжевом топе, которая отвечала на вопрос по только что зачитанному ею тексту.

Все опасения Кейт вырвались на поверхность. Она отказалась от мысли встретиться с Эймом в пятом зале комитета, а без документов невозможно было бы добиться внимания комитета до объявления выборов.

Сам комитет, казалось, не отличался особой активностью: атмосфера в зале была инертной, и было ясно, что всё медленно замирает. Депутаты парламента хотели отправиться в избирательные округа, а пэры смирились со своим вынужденным отпуском. Если бы не птичья энергия председателя, который клевал улики, предлагал высказывать замечания и вообще старался держать всех в напряжении, слушание могло бы просто заглохнуть. По репликам с разных сторон Кейт пыталась оценить, кто может быть её оппонентами, когда она придёт выступать. Она заметила пожилую женщину, пристально изучающую её живыми, проницательными глазами. Кейт вытянула шею, чтобы увидеть на табличке имя баронессы Сомерс. Женщина погрозила пальцем клерку, заговорила с ним и передала ему записку, указывая в сторону Кейт. «Леди Сомерс хочет знать, мисс Кох вы или нет», — сказал он, подойдя к ней.

Она прочитала записку. «Укажите, когда вам позвонить, если мы всё ещё движемся. Где ПиКей?» Кейт подняла глаза и развела руками в ответ на вопрос о Килмартине, но всё же ободряюще кивнула Сомерсу.

Председатель, увидев всё это, засунул согнутый палец в пробор, где он оставался несколько секунд, пока изучал свои записи. Он посмотрел на свидетельницу. «Что ж, я думаю, мы многому научились сегодня утром у вас, мисс Спайсер, и я благодарю вас за то, что вы поделились с нами своими знаниями». Когда свидетель встал, его взгляд переместился вправо. «Леди Сомерс, насколько я понимаю, вы с нетерпением ждёте, когда комитет заслушает показания по этому вопросу от мисс Ко,

«Который, по-вашему, убедительный. Верно?» Члены комитета начали переговариваться между собой и с недоумением разглядывать свои бумаги.

«В самом деле», – медленно произнесла она. – «Прежде чем мы выслушаем госпожу Ко, я хочу сделать несколько замечаний. Прежде всего, господин председатель, благодарю вас за вашу доброту и доверие. В течение следующего часа у вас, возможно, будут причины пожалеть и об этом». Она помолчала, оглядывая лица окружающих, затем начала говорить, попеременно предупреждая, умоляя, прося снисхождения и подыгрывая всем мыслимым тщеславиям в зале, пока, казалось бы, на пределе своих возможностей, опустив голову на грудь и снизив голос до шёпота, она не напомнила комитету, что в эти последние минуты в его нынешнем составе на нём лежит серьёзное обязательство перед Объединённым комитетом по правам человека. «Объединённый комитет по правам человека – это место встречи обеих палат этого парламента: мы едины в защите демократии. Я прошу депутатов воздержаться от суждений и слушать, как никогда раньше». Затем она посмотрела прямо на Кейт и кивнула.

Кейт встала и пошла к столу свидетелей, оставив позади страх и панику, которые она испытывала в последние несколько минут.

Она села, сложила руки на столе и прыгнула в пустоту.

Десять минут назад на Даунинг-стрит завершилось очередное выступление. Премьер-министр, не переводя дыхания, говорил о своём видении и достоинствах своего правительства – проекта, как он его назвал, призванного положить начало эпохе твёрдого и справедливого правления, где права – это привилегия, предоставляемая только в обмен на проявление ответственности.