Они глубоко это чувствовали и были готовы действовать в случае дальнейших вторжений на их территорию. Но всё это работало только потому, что они считали её своей шпионкой.

Розенхарт наклонился вперёд и спросил: «Как вы объяснили её исчезновение в 75-м? В один момент она работала в Комиссии, в следующий — в НАТО, передавала секреты садовнику. Это не кажется естественным развитием событий».

«После самоубийства нам пришлось очень много работать», — сказал Харланд. «Когда Аннализ Шеринг исчезла с радаров, мы сообщили, что она перенесла личную утрату и, предположительно, у неё нервный срыв. Прошло несколько месяцев, и она в конце концов ушла из Комиссии, чтобы перейти на работу в НАТО. Она была, как вы знаете, довольно замкнутым человеком и имела мало друзей».

К тому времени её мать уже умерла, и у неё не было других родственников. Бельгийские власти были очень кстати, потому что в то время Брюссель был полон «Ромео» из Штази, пытавшихся переспать со всеми секретаршами в городе. Нам помогло то, что единственным восточногерманским агентом, который её знал, была ты. У них не было времени провести обычную проверку биографий и разместить вокруг неё других агентов. Всё это случилось позже, когда она перешла в НАТО, где…

Кстати, выяснилось, что её обморок был вызван дисбалансом щитовидной железы и неподходящим романом. Этим неподходящим романом были вы.

Она сказала своему новому начальнику, что потеряла к тебе сердце, но ты слишком много пьёшь и поэтому представляешь угрозу безопасности. Они были впечатлены её чувством долга и самопожертвованием, с которым она тебя бросила. — Он остановился и посмотрел Розенхарт в глаза. — Всё было очень аккуратно… хотя…

. . Я понимаю, что вам было больно.

«В самом деле», — сказал Розенхарт, не показывая им своего гнева. Сразу после того, как он покинул квартиру Аннализы в тот унылый вечер, его задержала бельгийская полиция. Последовали два дня допросов, в конце которых ему сообщили, что ему предъявят обвинение в убийстве Аннализы Шеринг.

Они заявили, что он инсценировал её самоубийство, заставив её принять большую дозу снотворного, а затем порезал ей вены, пока она спала. В спальне были обнаружены следы её крови, которые, по их словам, подтверждали теорию о том, что её поместили в ванну после того, как она была накачана наркотиками и потеряла сознание. Это будет сложно оспорить в суде, особенно учитывая, что это докажет, что Розенхарт был агентом Штази, пытавшимся заставить Аннализу Шеринг работать на Восточную Германию. Высокопоставленный сотрудник полиции напомнил ему,

Офицер полиции сообщил, что в Бельгии смертная казнь ещё не отменена и что ему грозит как минимум двадцать лет тюрьмы. Затем в камеру в полицейском участке пришли два британских шпиона и сотрудник бельгийской разведки и сделали ему предложение. Его освободят без предъявления обвинений, если он останется в Брюсселе и будет регулярно сообщать о своих контактах с Аннализой. После этого они предоставят ему предлог для возвращения в Восточную Германию. Если бы у них хоть на мгновение возникло подозрение, что он сказал Штази правду, они бы опубликовали записи, доказывающие его сотрудничество с Западом, включая фотографии того, как он берёт что-то похожее на конверт с деньгами. У него не было выбора. Первые три месяца 1975 года он поддерживал миф о своём романе с Аннализой в своих посланиях на Восток, записанных на среднюю часть обычной музыкальной кассеты Фрэнка Синатры и затем отправленных по адресу в Берлине.

Он посмотрел на Харланда, прищурившись сквозь дым сигареты. «Мне всегда было интересно, что вы сказали обо мне Штази через подставную Аннализу. Они не захотели иметь со мной ничего общего, когда я вернулся на Норманненштрассе».

Харланд неловко кашлянул. «Боюсь, могли быть какие-то обвинения сексуального характера, поскольку в то время мы прекрасно понимали, что Штази в ужасе от подобных отклонений в своих рядах. Но, конечно, я не имел к этому прямого отношения».

Розенхарт всегда подозревал это, но снова решил оставить свой гнев при себе. «Когда закончилась договорённость с заменой?»

«Когда женщина забеременела от своего настоящего мужа. Мы не могли допустить, чтобы она встречалась со своим начальником с животом. Он потребовал бы слишком много объяснений. Всё закончилось само собой. В штаб-квартире НАТО были усилены меры безопасности, несколько человек находились под следствием и были допрошены. Когда садовника арестовали, Аннализа сообщила Штази, что рискует быть разоблачённой и не может продолжать. Вскоре после этого распространился слух, что она уехала, чтобы выйти замуж за канадского бизнесмена. Конец истории».

«Когда это было?»

«Поздняя весна 1985 года».

«И за всё это время, как вам кажется, они её не фотографировали? А что, если они фотографировали прошлой ночью? Им достаточно просто сравнить

двое».

«Мы надеемся, что так и было». Харланд посмотрел на Грисволда и ухмыльнулся. «Она работала на нас в НАТО. Она была второй Аннализой. Она вышла из отставки ради этой работы. С их точки зрения, это Аннализа . Поэтому я верю, что ты будешь в безопасности столько, сколько потребуется. А потом мы тебя вытащим».

Розенхарт встал, подошел к окну и посмотрел вниз, на улицу, которая уже начала заполняться людьми. Было воскресенье, 10.

Сентябрь, и по всему городу звонили церковные колокола. Его внезапно снова захватили яркие краски и оживление итальянской жизни. Над барами устанавливали зонтики, поливали цветы, а тротуары у одного-двух магазинов подметали аккуратные, опрятные женщины. Прямо под ними находился фруктовый ларек, где корзины с продуктами были расставлены в идеальном порядке. Ему казалось, что ни одно решение о центре Триеста не принималось без предварительного выяснения того, как это повлияет на облик города. Он наблюдал за людьми, идущими на утреннюю мессу, и вспомнил черно-белый фильм Билли Уайлдера « Menschen am Sonntag – People on Sunday». Конни нашла редкую копию и показала ему ее на проекторе, который постоянно ломался. Пока он возился с аппаратом, он прокомментировал фильм – блестящее рассуждение о том, как этот маленький шедевр времён Веймарской республики запечатлел непознаваемость каждого человека. «Кино не обязательно должно быть откровенным», – сказал он. «Он может позволить тайне повиснуть в воздухе, и каждый человек делает из неё то, что захочет, в соответствии со своим характером». Милый, храбрый Конни. Его нужно было срочно вызволить.

«Итак», сказал Харланд, пытаясь привлечь его внимание.

Розенхарт обернулся.

«Знаете», продолжил американец, «вам, ребята, на Востоке не повезло».

Экономика в крахе, молодёжь уезжает, ничего не работает, заводы отстают от западных на сорок лет. Всё в трясине.

«Свани?»

' Kaput . Alles ist kaput .'

«Разве на Западе дела обстоят лучше? До прошлого года у вас был президент, который принимал решения, только посоветовавшись с астрологом своей жены. Мы же читаем об этом на Востоке, знаете ли. А как насчёт прошлого года, когда все экономики на Западе чуть не рухнули из-за жадности инвесторов с Уолл-стрит?»

«Нельзя сравнивать с тем, что происходит у вас», – любезно ответил американец. «В Восточной Германии буквально ничего не работает. Нет еды, транспортная система – полное дерьмо, производственная база устарела лет на тридцать. Каждый раз, когда у кого-то появляется новая идея, она проходит через десяток комитетов, прежде чем её реализуют. А когда что-то рушится, все усилия бросаются на расследование возможного саботажа, а не на решение проблемы. Саботаж – алиби каждого бездарного директора завода. Но партийных боссов это ничуть не волнует, потому что у них есть все необходимые удобства и предметы роскоши. Где-то в тайных убежищах партийная верхушка располагает всеми удобствами и лучшим медицинским обслуживанием. Мы знаем, что происходит, Розенхарт. Ничто не работает, если ты не партийный босс».

«Некоторые вещи действительно существуют», — медленно произнес Розенхарт, признавая про себя точность описания американца. «Все работают; они обеспечены; им гарантировано жильё, а их дети получают хорошее образование...

«даже большинство западных экспертов с этим согласны».

«Да, но какая же это извращённая версия патернализма», — сказал он, искренне воодушевляясь своей темой. «Коммунистическая партия — Социалистическая единая партия, как вы её называете — ожидает, что человек будет подавлять все свои амбиции, все свои взгляды и вкусы».

Партия решает за него всё, от колыбели до могилы. А если он не соглашается, его сажают в тюрьму. Такое общество вряд ли можно назвать здоровым.

«Вы правы насчёт многого в ГДР, — сказал Розенхарт. — Но никогда нельзя недооценивать Штази. Это государство в государстве. И это государство никогда не было столь благополучным. В ГДР ничего не происходит без ведома Штази». Он помолчал. «Три месяца назад старшего сына моего брата допрашивал офицер из-за сочинения, которое он написал для школы».

Учительница передала им это сочинение, потому что оно содержало «непатриотические и антиобщественные тенденции». Знаете, о чём было это сочинение? О миграции птиц! Десятилетний ребёнок не может написать о птице, пролетающей над нашей государственной границей, не усмотрев в этом угрозы для Штази. Повторяю, не стоит их недооценивать. А теперь скажите, что вы хотите, чтобы я сделал. Куда мне пойти в Лейпциге? Как мне с вами связаться?

«Вы религиозный человек, доктор Розенхарт?» — спросил Харланд.

'Нет.'

«Что ж, нам нужно, чтобы вы обратились к идее христианского братства и мира. Именно в этом контексте Аннализа предложила помощь Восточной Германии. Как она объяснила в письмах, которые отправила вам летом, она хочет помочь устранить технологический дисбаланс между Западом и Востоком».

Это всё, что известно Штази, хотя вы, конечно, не знаете, потому что не видели этих писем. Это старый аргумент о сохранении мира путём уравнивания военной мощи. Вам следует хорошенько подумать об этом, прежде чем возвращаться к делу. Расскажите историю своими словами.

Розенхарт сделал себе мысленную пометку сделать это и тут же понял, что ему придётся оттачивать старые навыки обмана и давать импровизированные, но убедительные объяснения. «У меня сейчас очень мало времени. Я должен представить свой доклад на конференции и до этого связаться со своей стороной».

«Всё успеется», — сказал Харланд. «Сначала нам нужно обсудить, как вы собираетесь познакомиться с Кафкой».

Харланд и Грисвальд попрощались с Розенхарт в отеле, предварительно обучив его процедурам контакта с Западом и знакомства с Кафкой в Лейпциге. Они прождали час, прежде чем выйти через служебный вход и направиться в конференц-центр. После начала первой лекции они проскользнули внутрь и присоединились к Прелли в проекционной ложе в задней части зала. Прелли указал на двух агентов Штази, спешно внедрённых в аудиторию. Харланд наблюдал, как Джесси вошла и села в двух рядах от неё. Розенхарт обернулся и сдержанно кивнул ей, после чего мужчина у прохода наклонился вперёд и проявил интерес.

В три часа Розенхарт встал и вышел на трибуну. Один щедрый итальянский учёный представил его как главного эксперта по рисункам начала XVII века в Восточной Германии и добавил, что, судя по работам, опубликованным на Западе – к сожалению, пока ещё очень ограниченному – Розенхарт как мыслитель являлся новатором. Его работа в Дрезденской картинной галерее, по словам этого человека, доказала, что диалог между историками искусства будет продолжаться.

Существуют ли какие-либо различия между штатами? Розенхарт ответил поклоном, свет погас, и он начал говорить без бумажки, по-английски.

Харланд увидел перед собой совершенно иного человека, чем тот настороженный тип, с которым он имел дело до этого. Он говорил бегло и обращался к аудитории с обаянием политика. Через пять минут после начала лекции Розенхарт нажал кнопку диапроектора, и на экране появился рисунок мальчика-калеки ржавым мелом. Он пристально посмотрел на него, а затем молча обвёл указкой искажённую спину мальчика, сгорбленные плечи и пустое, эльфийское лицо.

«Спустя десять лет после того, как это было сделано молодым Аннибале Карраччи, Уильям Шекспир написал такие слова: «Обманут чертами, скрывая природу, изуродованный, незаконченный, посланный раньше моего времени в этот дышащий мир едва наполовину созданным». Он сделал паузу. «Прекрасные слова. И прекрасный рисунок, описывающий уродство, не правда ли? Но этот набросок перед вами также революционен в своем сострадании, работа, которая освобождается от контролирующего вкуса покровителей того времени. Собственной рукой художник написал рядом с головой мальчика: « No so se Dio m'aiuta » — «Не знаю, поможет ли мне Бог». И поэтому художник, подобно современному фотожурналисту, становится свидетелем несправедливости положения юноши и бросает вызов Богу, а следовательно, и религиозным властям. Почему? Почему люди рождаются такими? Почему люди сторонятся их, а собаки лают на них на улице?

Это вопросы революционной совести, а я придерживаюсь социалистической совести. Карраччи призывает Бога и Церковь к ответу.

В течение следующих сорока минут он развивал тему художественной совести. В конце он протянул публике руки.

«Нет, — сказал он. — Бог не поможет этому человеку. Но мы должны. Таково было послание Карраччи». Кивком головы он поблагодарил их за внимание.

Зал взорвался спонтанными аплодисментами.

«Это та же лекция, которую он читал в Лейпциге. Именно поэтому Кафка выбрал его».

«Его выбрал Кафка!» — сказал Грисвальд.

Харланд кивнул. «И теперь я понимаю, почему».

Грисвальд, не лениво читавший подтекст, нахмурился. «О чём ты говоришь, Харланд? Чего ты мне не рассказал?»

«Именно так. Розенхарт читал эту лекцию в начале лета в Лейпциге. Похоже, Кафке – кем бы он ни был – понравился его внешний вид. Видите ли, эту лекцию можно интерпретировать двояко. Если вы коммунист с лишённым воображения, она, по-видимому, соответствует обычным марксистским теориям о подавлении масс и становлении капитализма и так далее, и тому подобное. Её также можно рассматривать как аргумент против преследований со стороны государства и подавления свободы слова». «Птица, которая может петь несколько мелодий одновременно», – сказал Грисвальд.