Харланд последовал за ним и теперь прошёл мимо него по другой стороне моста. Они кивнули друг другу. Розенхарт наблюдал за ним с лёгким интересом, пока он шёл по южной дорожке и остановился возле человека, перегнувшись через перила и глядя вниз на мерно рябящие, сверкающие воды Хафеля. Фигура выпрямилась, поправила прядь светлых волос, и они пожали друг другу руки. Это был Владимир. Харланд махнул рукой в сторону Розенхарт. Владимир вышел на середину дороги,

приложил руку ко лбу, а затем поднял ее высоко над собой в своего рода приветствии.

Розенхарт помахал в ответ, но не сдвинулся с места.

Затем темно-зеленый вертолет с американскими опознавательными знаками, «Хьюи», отполированный как лимузин, завис над его стороной моста так низко, что Розенхарт смог разглядеть лица людей, цеплявшихся за ремни в открытой двери.

Он предположил, что они наблюдают за толпой, переходящей через мост, но затем на мгновение увидел в дверях лицо Алана Грисвальда.

Вертолёт прилетел, чтобы наблюдать за разговором Харланда и Владимира, предположительно, с их ведома. Разведка никогда не отдыхала.

«Хьюи» оставался там несколько минут, пульсация ротора заглушала аплодисменты и ликование, но при этом добавляла волнующую пульсацию воссоединению двух людей. Затем звук двигателя изменился. Вертолёт начал подниматься, посылая мощный нисходящий поток воздуха на мостик, который рвал одежду людей, приглаживал волосы и заставлял их вскрикивать от внезапного безыскусного веселья, свойственного посетителям луна-парка. На долю секунды защита каждого исчезла, они оглянулись, встретились взглядами и заглянули друг другу в душу.

В отголосках этого момента Розенхарт заметил на другой стороне дороги Лешека Грыцко. Высокий молодой поляк увидел его и помахал в ответ, широко улыбаясь, но между ними остановился фургон, и они оба запрыгали, махая друг другу. Фургон тронулся с места. Рядом с Лешеком стояла пожилая женщина в хорошо сшитом шерстяном костюме, которая с огромным любопытством разглядывала его. Она откинула прядь тёмно-седых волос, выбившуюся из пучка, кивнула, а затем, казалось, улыбнулась ему.

До этого момента у Розенхарта были всевозможные сложные сомнения и объяснения, почему это не может быть правдой, но теперь он был абсолютно уверен.

Всю свою жизнь он видел на лице Конрада то же самое выражение умного, сдержанного интереса. И вот оно снова у Уршулы Кусимяк.

- его родная мать.

Она ждала, пока он пересечёт дорогу. Затем, когда он приблизился, она протянула обе руки. Он взял их, и она впитала в себя лицо ребёнка, которого потеряла ровно пятьдесят лет назад.

«Мне очень жаль, — сказал он. — Мне очень жаль, что я не смог взять Конни с собой». Она кивнула и покачала головой, а уголки её губ задрожали от волнения.

Эмоции. Но её взгляд оставался спокойным, она смотрела на него с растущей любовью. «Жаль, что он не встретил тебя». Он вдруг вспомнил о «Великолепном №».

2 , фильм, который ему показала Элс. «Но я уверен, что он инстинктивно знал о вашем существовании. Я думаю, он осознавал вас где-то в глубине души».

Она склонила голову набок. На точном и выразительном немецком языке она произнесла:

«Мы оба так много потеряли за последние годы. Но теперь этот долгий перерыв закончился. Я нашёл тебя и обрёл двух внуков. Это больше, чем я ожидал; больше, чем я мог когда-либо надеяться».

«Вы говорите по-немецки. Я подумал, что было бы крайне иронично, если бы мы не смогли общаться».

«Я училась в лагерях, чтобы выжить. Я также знала, что мне это понадобится, чтобы найти тебя после войны». Она остановилась. «И теперь я нашла».

Краем глаза он заметил приближающуюся Ульрику. Он обернулся. «Это моя подруга Ульрика – женщина, которую я надеюсь сделать своей женой». Он почувствовал, что краснеет.

Ульрика покачала головой и указала на мост. Все обернулись. Посреди Глиникского моста, не обращая внимания ни на движение, ни на Харланда с Владимиром, стоял полковник Занк. Рука Розенхарта автоматически потянулась к карману, где он держал пистолет, от которого собирался избавиться по дороге.

Ульрика подняла руку. «Он не придёт; он наблюдает, Руди. Оставь его».

Уршула Кусимяк, похоже, прекрасно понимала, что происходит. «Подозреваю, он один из немногих, кто сегодня не может пересечь мост Глинике».

«Ты прав», — сказал Розенхарт, заметив, что Харланд оставил Владимира и подошёл к Занку сзади. Он что-то говорил и похлопывал себя по карману, давая понять, что Занку не стоит ничего предпринимать. Занк отвёл взгляд.

Затем Уршула Кусимяк взяла за руку своего потерянного сына, и они повернули и пошли по пологому склону от моста, оставив полковника Занка в ловушке за силовым полем, которое когда-то было железным занавесом.

Примечание автора

Восточная Германия была единственным членом коммунистического блока, исчезнувшим как государство. Спустя полтора десятилетия после падения Берлинской стены и начала процесса объединения Германии большинству людей было бы трудно найти границу между Восточной и Западной Германией на карте. Сама идея существования двух Германий, железного занавеса, рассекающего Европу, сегодня кажется поразительной, особенно тем, кто родился после 1975 года. И ничто не было более странным в ту эпоху разделения, чем положение дел в Западном Берлине – свободном анклаве в 160 километрах от коммунистической территории, неукоснительно гарантированном западными союзниками, но окружённом сторожевыми вышками, колючей проволокой и бетоном Берлинской стены.

Мы забыли зловещее присутствие Восточной Германии в центре Европы, трагическую мощь Стены и, возможно, то, что она означала, когда в четверг, 9 ноября 1989 года, восточные немцы толпились у пограничных переходов, а западные взбирались на Стену перед Бранденбургскими воротами, требуя её сноса. Мало кто из тех, кто был там, когда-либо снова испытает всплеск радости и оптимизма тех часов. Или недоверие. Ведь даже после того, как миллион восточных немцев вышли на демонстрацию против своего правительства на Александерплац, никто не осмелился бы предсказать, что через неделю те же самые люди будут ходить по магазинам в Западном Берлине.

Тогда это казалось чудом, но сегодня легко увидеть, как события сложились в одно целое, разрушив ГДР и спровоцировав падение коммунизма по всей Восточной Европе. В Советском Союзе введение Михаилом Горбачёвым политики гласности ( свободы слова) и перестройки (реструктуризации) сопровождалось новым реализмом в отношении краха марксистской экономики. Проще говоря, они были разорены. Восточная Германия, которая, в отличие от Западной, имела мало собственного угля и стали, продержалась до восьмидесятых годов благодаря дешёвой нефти из СССР и экспорту сельскохозяйственной и промышленной техники по бросовым ценам на Запад. Но Россия больше не могла позволить себе субсидировать ГДР, а нарождающиеся «тигры» Юго-Восточной Азии производили гораздо более качественную технику по ещё более низким ценам. Правительство Восточной Германии Эриха Хонеккера, казалось, было неспособно ответить на нарастающий кризис, кроме как сопротивляться реформам Советского Союза. Для стариков в

В Берлине случилось немыслимое: материнский корабль марксизма резко отклонился от курса, оставив их продолжать социалистическую борьбу.

Были и другие неопределенности. В мае того же года новый режим в Венгрии убрал колючую проволоку на границе с Австрией, а в сентябре министр иностранных дел Венгрии объявил, что туристам из Восточной Германии не будет препятствовать в пересечении границы с Западом. В то же время коммунистическое правительство Чехословакии, казалось, было бессильно остановить поток восточных немцев, пересекающих границу и просящих убежища в посольстве Западной Германии в Праге. Примерно то же самое происходило и в Польше.

Те, кто не собирался бежать из страны, были настроены на перемены. ' Wir sind «Здесь !» — кричали они весь сентябрь и октябрь. — «Мы остаемся здесь».

Различные группы — панки и скинхеды, зеленые, борцы за мир и те, кто просто хотел политических реформ, свободы слова и неограниченного передвижения.

– объединились вокруг процветающих евангелических церквей Востока, в частности, церкви Святого Николая в Лейпциге. Когда понедельничные вечерние демонстрации наполнились толпами, скандирующими простой, но беспрецедентный лозунг « Wir sind das Volk» – «Мы – народ», – Хонеккер, казалось, был неспособен действовать. Интересно представить, что могло бы быть, если бы в начале десятилетия победило молодое поколение сторонников жёсткой линии. Хонеккеру было семьдесят четыре года, и тем летом он перенёс операцию, Вилли Штофу, председателю Совета министров, – семьдесят пять, Эриху Мильке, главе Штази, – восемьдесят один. Остальные члены Политбюро были в основном старше шестидесяти пяти. Перед лицом такого организованного и дисциплинированного неповиновения государству они просто оцепенели.

Однако верно и то, что Китаем и Россией долгое время правили безжалостные старики, и в Китае тем летом между 800 и 1200 гг.

Демонстранты были убиты на площади Тяньаньмэнь. Поэтому важно понимать, что, хотя сегодня условия кажутся нам благоприятными, успех немецкого восстания не был предопределен. Реальность заключалась в том, что протестующие, собиравшиеся у церкви Святого Николая в Лейпциге каждый понедельник вечером, могли быть раздавлены Штази в любой момент, как и студенты в Пекине. До сих пор во многом остается загадкой, почему приказы о подавлении демонстраций 9 октября всеми необходимыми силами так и не были выполнены, хотя, конечно, бывшие руководители и сотрудники сил безопасности с тех пор пытались приписать себе неповиновение высшему командованию в Берлине.

Мы также забыли о странной природе восточногерманского государства.

Помимо фанатичной погони за спортивной славой, одержимого милитаризма и религиозной веры в науку и технику, ГДР обладала самыми мощными разведывательными службами, которые когда-либо видел мир. Население численностью чуть более 17 миллионов человек обслуживалось – если можно так выразиться – 81 тысячей…

Офицеры разведки Министерства государственной безопасности (Ministerium für Staatssicherheit), или сокращённо «Штази» (Stasi). Практически любая сфера жизни человека была под контролем «Штази». По некоторым оценкам, число информаторов достигало 1 500 000, то есть каждый шестой или седьмой взрослый работал на «Штази», регулярно донося информацию о коллегах, друзьях, а иногда даже о любовниках и родственниках.

Штази, управляемая из огромного комплекса на Норманненштрассе в Берлине, была государством в государстве. У неё была своя футбольная команда, тюрьмы, специальные магазины, торгующие иностранными предметами роскоши, курорты, больницы, спортивные центры и всевозможные объекты для наблюдения. Крупные и хорошо оснащённые региональные отделения были в каждом городе. В Лейпциге, где происходит часть моей истории, ежедневно вскрывались тысячи почтовых отправлений, прослушивалось более 1000 телефонов, а 2000 сотрудников были обязаны внедряться и следить за всеми возможными группами и организациями. К их усилиям присоединилось до 5000 человек.

ИМ ( Inoffizielle Mitarbeiters), или неофициальные коллаборационисты, которых допрашивали контролеры Штази примерно в семидесяти конспиративных квартирах по всему городу.

По своим масштабам эта операция в Лейпциге значительно превзошла совместные операции британской Службы безопасности (МИ5) и Секретной разведывательной службы (МИ6).

Сегодня трудно представить себе мрачную паранойю организации Эриха Мильке. Достаточно сказать, что даже сочинения школьников проверялись на предмет политического инакомыслия на родине, а в музеях Лейпцига и Берлина до сих пор можно увидеть запечатанные банки для консервирования с тряпками, пропитанными личными запахами преследуемых диссидентов. До сих пор неясно, как использовался этот архив, но нет лучшего символа, чем способность Штази к навязчивому вмешательству и её абсурдистская одержимость. Специальное оборудование, которое они изготавливали для себя, отличалось комичной изобретательностью: камеры, спрятанные в портфелях, канистрах для бензина или фарах «Трабанта»; лейка с подслушивающим устройством, которая без присмотра валялась на одном из садовых участков за пределами Лейпцига, чтобы засекать любого, кто проявляет нелояльность, ухаживая за овощами. Сотрудники Штази с удовольствием пользовались этими гаджетами и были влюблены в низкопробное занятие – шпионить за обычными людьми, не представлявшими никакой угрозы государству. Нарушение духа в Хоэншёнхаузене

В центре допросов и в тюрьме Баутцена преследование слухами и ложью, разрушение отношений и карьеры, подавление индивидуального творчества и таланта, неустанный поиск «враждебных негативных элементов» – всё это делалось во имя безопасности. Восточная Германия была поистине ужасным местом для жизни, если вы выступали против режима или проявляли что-то, кроме трусливой преданности государству. Глядя на сравнительно примитивную систему слежки шестнадцать лет спустя, задаёшься вопросом, что бы Штази сделала с современными технологиями – нашими крошечными радиоустройствами слежения, биометрической идентификацией, системами распознавания номеров и высокой вычислительной мощностью компьютеров слежения. Одно можно сказать наверняка: реформаторам в Лейпциге пришлось бы гораздо труднее.

ГДР, возможно, исчезла вместе с Берлинской стеной, институционализированной мстительностью и лозунгами, призывающими к ещё большим жертвам, но Восточная Германия всё ещё весьма ощутима сегодня. Вы можете прогуляться по бездушным жилым комплексам Дрездена и Лейпцига, посетить Хоэншёнхаузен и офис Эриха Мильке в Берлине (теперь оба музея) или в лесах на юге наткнуться на огромные секретные объекты времён холодной войны, давно оставленные Советской армией. Ткань Восточной Германии до сих пор практически нетронута, и, естественно, люди здесь, хранящие воспоминания об одной из самых эффективных диктатур современности.