«Заявки на поездки за границу могут быть поданы без соблюдения предварительных условий.

Разрешение будет выдано немедленно. Постоянная эмиграция может осуществляться через все пограничные переходы с Восточной Германии на Западную.

«Когда это вступит в силу?» — раздался снова звонок.

«Насколько мне известно, немедленно», — ответил Шабовски.

Владимир повернулся к Харланду, качая головой: «Этот человек — идиот. На эту тему был наложен запрет на пресс-конференцию до завтрашнего утра».

Харланд был настолько сосредоточен на том, когда и как он доставит документы в Западный Берлин, что не оценил значения заявления Шабовски.

«Он не упомянул ни паспорта, ни визы», — сказал Владимир. «Центральный Комитет пересмотрел законы о поездках, и теперь люди могут подавать заявления на визы без каких-либо условий. Но это всё равно означает, что для выезда им нужен паспорт. Разве вы не понимаете? У большинства восточных немцев нет паспорта. Он облажался, потому что не упомянул, что им всё равно нужен паспорт».

Теперь Шабовски, похоже, понял, какую оплошность он совершил.

Кто-то спросил, включает ли переход из Восточной Германии в Западную Германию пересечения границы в Западном Берлине. Шабовски надел очки и сверился с рукописными записями перед собой. Затем он поднял глаза и, не понимая смысла вопроса, пробормотал, что переход границы в Западную Германию, конечно же, включает в себя и переход границы в Западный Берлин. Он добавил, что не совсем в курсе событий, поскольку получил информацию только перед приездом.

Примерно минуту или около того в центре комнаты стоял довольно сосредоточенный на вид журналист, ожидая, когда Шабовски привлечёт его внимание. Его звали Дэниел Джонсон, молодой англичанин, которого Харланд узнал. «Герр Шабовски, что теперь будет с Берлинской стеной?»

Комната внезапно наэлектризовалась. Этот вопрос был у всех на уме. Шабовски откинулся назад, а затем, казалось, погрузился в кресло. Он поигрывал очками для чтения и, казалось, пытался создать впечатление, что контролирует ситуацию. И всё же он не мог избежать логики вопроса молодого человека. Если с этого момента люди смогут путешествовать когда угодно и без каких-либо условий, какой, собственно, смысл в Стене?

После паузы Шабовски отметил, что уже семь часов вечера, и что это последний вопрос, которым он собирается заняться. «Что будет с Берлинской стеной?» — задумчиво произнес он. «Некоторая информация о туристических мероприятиях уже была предоставлена... вопрос о проницаемости Стены с нашей стороны пока не даёт исчерпывающего ответа на вопрос о цели этой... скажем так... укреплённой государственной границы ГДР ».

На этом озадачивающем заявлении пресс-конференция закончилась, и репортёры ринулись вперёд, чтобы получить разъяснения с трибуны. Владимир пожал плечами в изумлении и взглянул на Харланда. «Мы поговорим. Лучше я сообщу своим людям, что Гюнтер Шабовски в одиночку разрушил Берлинскую стену».

«Они уже знают, — сказал Харланд. — Это показывают по телевизору».

Харланд зашёл в зал, где работал телевизор, и позвонил с мобильного телефона Алана Грисвальда в Западный Берлин, оставив сообщение: «Сделка заключена, и, кстати, Стена рушится. По крайней мере…»

Вот что говорит Гюнтер Шабовски. Включи телевизор. Я буду на контрольно-пропускном пункте Чарли к девяти.

Затем он позвонил в Лондон, где было уже 18:25. Майк Костелло уже покинул Century House. Харланд сообщил эту новость в европейский отдел и попросил передать Костелло, чтобы тот позвонил ему.

Через пять минут зазвонил мобильный. «Это небезопасная линия, но у меня хорошие новости», — сказал Харланд.

«Правда ли то, что говорят восточные немцы?» — спросил Костелло.

«Ассошиэйтед Пресс опубликовало экстренное сообщение».

«Я слышал это собственными ушами», — сказал Харланд, наблюдая, как Джонсон оживленно беседует со своими коллегами.

«Ну, скоро они должны выпустить разъяснения. Не могу поверить, что они это оставят без внимания. Что на них нашло?»

«Обыщите меня», — сказал Харланд, — «но, послушай, наш основной бизнес идёт очень хорошо. Я зайду ещё через пару часов. Где ты будешь?»

«В ресторане Langan’s Brasserie», — сказал Костелло с едва заметной улыбкой в голосе. «Думаю, вы оцените пикантность события. Мы принимаем наших немецких клиентов, и с ними их главный аналитик».

«Ты имеешь в виду Лизл...»

«Именно», — он сделал паузу. «Я с нетерпением жду возможности проинформировать эту конкретную группу о происходящем. Слушай, мне пора идти».

Харланду хотелось бы увидеть, какое смятение отразилось на лице доктора Лизл Фосс, когда до него дошли новости. «Подождите. Не уходите», — сказал он. «Идут новости по телевизору. Вы можете услышать, что говорят восточные немцы».

Он поднёс телефон к телевизору, и довольно чопорный, но привлекательный диктор сразу же перешёл к репортажу о заявлении Шабовски. «Он объявил о постановлении Совета министров о новых правилах поездок. С настоящего момента частные поездки за границу могут быть разрешены без указания конкретной причины».

Харланд поднёс телефон к уху. «Понимаете, о чём я? Они говорят не о паспортах и визах».

«Господи, скоро им будет слишком поздно возвращать себе это», — заметил Костелло. Харланд знал, что уже сочиняет свою реплику для «Джойнта».

Комитет по разведке на следующее утро. «Держи меня в курсе. И молодец в другом деле. Звучит очень захватывающе».

«Но нам нужно принять решение по деньгам к завтрашнему утру. Я больше не могу их откладывать».

«Послание понято», — сказал Костелло.

Он повесил трубку, раздумывая, не слишком ли неосторожен он был по открытой линии, но потом подумал, что проницаемость укреплённой границы с каждым днём становилась всё более выраженной без помощи Шабовски. Как бы ни были хороши восточногерманские спецслужбы, они мало что могли сделать для отслеживания звонков по сотовым телефонам. Но Стена всё ещё существовала, и ему нужно было узнать, перешли ли её Розенхарт, Кафка и их друг. Он набрал номер в Западном Берлине и стал ждать.

OceanofPDF.com

38

Ворота

Их по одному отвезли из Пренцлауэр-Берга в заброшенный дворик рядом с Хакешер-Маркт, недалеко от Александерплац. Затем их проводили в квартиру скрипача по имени Хуберт, возбудимого человека с пучками чёрных волос над ушами и блуждающим правым глазом. Вскоре после того, как Розенхарт прибыл в крошечную квартиру музыканта, он получил известие, что полковник Цанк теперь допрашивает всех в квартале Рундштедтов. Это встревожило Розенхарт и Ульрику. Оба знали, что Штази будет просматривать записи на Норманненштрассе и составлять списки известных контактов семьи Рундштедтов и их соседей. Они преуспели в подобной быстрой триангуляции, и рано или поздно Хуберт должен был появиться в этом списке. Ещё более тревожной была уверенность в том, что Цанк знал, что они ещё не покинули Восточный Берлин и что они попытаются пересечь границу с поддельными документами в самом ближайшем будущем. Теперь каждый пограничный пост будет находиться в состоянии боевой готовности и иметь при себе фотографию Розенхарта, использованную в прессе, а также фотографии Курта и Ульрики, сделанные в Хоэншёнхаузене.

В 19:20 Розенхарт позвонил Роберту Харланду с телефона Хуберта. Ответила женщина и сообщила, что все, кто участвовал в операции, вышли из дома.

Она срочно попытается связаться с Харландом.

«Как мы должны выглядеть?» — спросил Розенхарт, почти находящийся на пределе своих возможностей.

«Разве ты не слышал?» — спросила она.

'Что?'

«Все ограничения на поездки сняты. Новость пришла только что.

Незадолго до семи часов вечера Гюнтер Шабовски сделал заявление:

двадцать минут назад.

«Но нам всё равно придётся проехать через контрольно-пропускные пункты. Нас будут искать».

«Если вы находитесь рядом с телевизором, включите его», — сказала женщина. «Ситуация очень нестабильная. Перезвоните через час. Тем временем я свяжусь с мистером Харландом».

Розенхарт вернулся к остальным: «Что-то случилось. Никто не знает, что происходит. Объявили о законах о передвижении». Он повернулся к Хуберту. «У вас есть телевизор?»

Он убрал белую ткань, открыв телевизор в углу комнаты, и переключил его с западногерманского канала на восточногерманский государственный. В семь тридцать появился синий логотип программы «Aktuelle Kamera» , и после пролога о заседании Центрального Комитета прозвучали слова: «С настоящего момента разрешается подавать заявки на частные поездки за границу без указания конкретных причин».

Ульрика встала. «Что это значит? Может ли кто-то путешествовать в любое время? Этого не может быть».

Они продолжали наблюдать, но никаких дальнейших объяснений не последовало. Хуберт обзвонил друзей. Все они видели это, но не понимали, что именно сказало правительство. До некоторых дошли слухи о том, что люди начали собираться у четырёх главных контрольно-пропускных пунктов: у железнодорожного моста на Борнхольмерштрассе к северу от центра города, на Инвалиденштрассе к западу от них и у контрольно-пропускного пункта Чарли и Зонненалле к югу. Люди приходили, имея при себе только удостоверения личности, и требовали пропустить их.

Было 8:45. Розенхарт снова позвонил британцам, но не получил никакой информации. Телефон Хуберта звонил несколько раз. Последовал оживлённый, полный недоверия обмен мнениями. Друзья, похоже, пришли к единому мнению: людям следует собираться на границе и тем самым усилить давление на власти, требуя поднять заграждения. На Борнхольмерштрассе, ближайшем к крупному жилому району переходе, уже собрались тысячи людей. Затем, в 9:15…

Из другого звонка они узнали, что офицер Штази, отвечающий за паспортный контроль на Борнхольмерштрассе, пытается ослабить давление, разрешив небольшой группе наиболее проблемных жителей Восточного Берлина перебраться на Запад, имея лишь штамп в удостоверении личности. «Без паспортов!» — крикнул Хуберт, прежде чем договориться с друзьями о поездке на Борнхольмерштрассе. «Вы тоже должны пойти», — сказал он. «Мы все пойдём».

«У вас есть транспорт?» — спросил Розенхарт. «Курт так далеко не доберётся».

Хьюберт покачал головой.

«Я могу ходить», — сказал Курт.

Розенхарт покачал головой. «Нет, мы направимся к контрольно-пропускному пункту Чарли. Он ближе всего».

Хуберт схватил пальто, но как раз когда он собирался уходить, снизу со двора донеслись крики. Какой-то мужчина крикнул Хуберту, что четыре машины «Штази» подъехали к Розенталерштрассе и готовятся въехать в маленький, но тихий дворик.

Они с грохотом скатились вниз по шаткой лестнице. Внизу Хьюберт проскользнул в дверной проём у входа во двор, а друг, наблюдавший за ними, провёл их к тёмному проходу в дальнем конце двора и оставил. Они спрятались за минуту-другую до того, как во дворе появился Занк и начал организовывать полдюжины человек для обыска зданий.

Казалось, среди них возникло некоторое нежелание, и когда Занк исчез на лестнице дома Хьюберта, двое из них остались во дворе, ворча. Вся операция завершилась появлением Занка, размахивая одним из костылей, которые Курт оставил в квартире Хьюберта, потому что с ним ему было бы легче передвигаться.

«Мы их пропустили», — крикнул он остальным. «Они только что ушли — кофейник ещё тёплый. Они направляются к Стене. Мы обыщем местность к западу отсюда».

Они подождали несколько минут, затем покинули двор, поспешили через район к югу от Хакешер Маркт и направились в холодное, одинокое сердце старого города, где музеи и церкви более изящной эпохи стояли тёмные и мрачные. Розенхарт планировал держаться узких улочек, пока не доберутся до Фридрихштрассе, оси, проходящей с севера на юг через центр, пока не доходили до Циммерштрассе, где её, в свою очередь, разделяла надвое граница. На этом перекрёстке находился контрольно-пропускной пункт Чарли. Розенхарт и Ульрике знали каждый дюйм дороги, потому что были в двух шагах от Университета Гумбольдта. Даже с Куртом, ковыляющим рядом, Розенхарт решил, что им потребуется не больше двадцати-тридцати минут, чтобы добраться до границы.

Переправившись через Шпрее, он решил, что безопаснее будет пройти по Унтер-ден-Линден, широкому бульвару, тянущемуся с востока на запад к Бранденбургским воротам. Они свернули на правую сторону, пройдя Венгерский

Культурный центр и кафе «Атриум». У здания Польского центра они отступили в тень торгового квартала, когда мимо проехала полицейская машина. Курт опирался на костыль, словно ветеран войны, и курил сигарету. Он был слегка пьян сливовицей Хуберта, которая притупила боль в ноге.

Ульрика вложила руку в руку Розенхарта. «Это так близко и в то же время так далеко».

сказала она. И тут же, словно подумав: «Кто вообще додумался так разделить город? Это так странно, когда видишь реальность».

Вокруг толпилось множество людей. Многие восточные немцы направлялись к контрольно-пропускному пункту Чарли, и среди них были несколько западных, которые пересекли границу и собирались устроить вечеринку. К ним подошёл молодой человек и спросил, где можно купить пива в такое время. Он сказал, что его зовут Бенедикт, и что он только что прошёл через контрольно-пропускной пункт Чарли с запада, и никто не спросил у него документы и не остановил. «На западной стороне больше людей, чем на восточной. Мы ждём вас. Но я пришёл разбудить вас, ленивых коммунистов, чтобы мы могли вместе снести эту стену».

«Ты пьян», — сказала Ульрика с широкой улыбкой.

«А почему бы и нет, в такую ночь?» — добродушно спросил Бенедикт. «Долг каждого порядочного берлинца — быть пьяным в такую ночь. Видите ли, друзья мои, то, что происходит вокруг нас, теперь официально: сам Ханс Й. Фридрихс только что в своём телешоу « Tagesthemen» заявил, что Стена рухнула. Вот что он сказал. Стена рухнула. Так что пойдёмте и помогите мне вытащить ваших товарищей из постелей».

Розенхарт положил руку ему на плечо. «Если вы не возражаете, герр Бенедикт, мы трое проделали долгий путь ради этого. Мы всю жизнь ждали этого момента, поэтому очень хотели бы увидеть всё своими глазами. Но нам может понадобиться ваша помощь, потому что нас преследуют».