Розенхарт кивнул.

«Ну, у тебя есть номер, так позвони ему».

«Я хотел бы, чтобы вы навели справки от моего имени. У вас есть связи, влияние. Разузнайте о них. К тому же, я не знаю, где буду. Я не могу ничего планировать, пока не вытащу Ульрику». Он вытащил записку, которую ему дала Эльза, и передал её Владимиру, прежде чем тот успел возразить.

Владимир взял его, покачал головой и переписал номер.

«Я ничего не обещаю», — сказал он.

«Я понимаю, — сказал Розенхарт, — но спасибо».

Владимир вернул ему. «Ты меня пока не подводил, и, кроме того, ты мне начинаешь нравиться. Однако я не буду помогать тебе с этими пропусками, пока не увижу Роберта Харланда».

«Я позвоню позже, чтобы обсудить место встречи и мою собственную операцию в Хоэншёнхаузене. Мне нужно время, чтобы провести разведку, поэтому, как бы я ни считал лично, что нужно спешить, я не буду принимать решения до следующей недели».

«Разумно. Ты говоришь как разведчик. Надеюсь, это означает, что ты понимаешь необходимость осторожности и здравого смысла. Ты же знаешь, что если тебя поймают, то сразу расстреляют. Эти диски, которые ты получил с Запада, были троянским конём; они испортили мэйнфрейм на Норманненштрассе, а теперь им приходится его восстанавливать. Это твоя вина, и Штази это знает. Если тебя арестуют, то даже не станут допрашивать. Тебя будут пытать и расстреляют ещё до конца дня. Это будет неприятная смерть».

У Розенхарта похолодела шея и спина. Штази арестовала Бирмайера, и именно Бирмайер организовал сделку по доставке дисков в Восточную Германию. Не нужно быть гением, чтобы сложить воедино все детали, связывающие Ульрику, Бирмайера и его самого в сеть предательства. Занк, вероятно, уже собрал большую часть фрагментов ещё в Лейпциге.

Однако Розенхарт не согласился с Владимиром по поводу внесудебных казней.

По словам Конрада, тёмная энергия требовала, чтобы всё было в порядке, заговор был подробно описан, подозреваемые были выжаты досуха, а их мотивы раскрыты. Поэтому Ульрике предстояло столкнуться с ужасной перспективой: чтобы остаться в живых, ей пришлось бы скрывать информацию о Занке.

Взгляд Владимира остановился на Розенхарт, словно он мог заглянуть ему в голову. Розенхарт отвёл взгляд. «Мне нужно знать, где её держат», — сказал он. «В какой комнате, на каком этаже? А также время её допросов и количество участвовавших в них мужчин. Всё, что может мне пригодиться».

«Позвони Харланду сейчас же, и я посмотрю, что можно сделать», — сказал Владимир, поворачивая часы и глядя на время.

«И ещё кое-что, — сказал Розенхарт. — Они захотят знать, с кем имеют дело. Мне нужно ваше настоящее имя».

«Я же сказал», — сказал русский. «Майор Владимир Ильич Уссаямов».

«Тогда почему на вашем портсигаре другие инициалы — ВВП?»

«Вы очень наблюдательны. Я не знал, что вы умеете читать нашу кириллицу».

«Я знаю алфавит. Вот и всё».

«ВВП был другом моего отца, который умер в Ленинграде. После смерти отца он достался мне по наследству».

«А медаль, врученная ВВП за дзюдо?»

Он улыбнулся, давая понять, что не готов обсуждать этот вопрос дальше. «Позвоните, доктор Розенхарт».

Алан Грисвальд с чашкой кофе в руках окинул Харланда взглядом поверх очков для чтения. «Я не могу пойти. Лэнгли не разрешит. И вам тоже не стоит об этом думать, особенно если у вас нет дипломатического прикрытия».

А в Лондоне знают?

Харланд погладил подбородок.

«Это да или нет?»

«У меня есть прикрытие как тележурналиста и аккредитация на всю следующую неделю. Завтра на Александерплац в Берлине демонстрация — самая крупная на сегодняшний день. Лондону не терпится узнать, что, чёрт возьми, происходит в Восточной Германии, поэтому я сказал, что поеду и узнаю. В чём проблема поговорить с советским человеком в Дрездене? Ведь они же помогли нам с Абу Джамалем. Без их материалов мы бы никогда не восприняли Кафку всерьёз».

Кроме того, мы хотим узнать, что они собираются делать. У них на Востоке четыреста тысяч человек. Останутся ли они в казармах или смазают гусеницы танков и устроят ещё одну Прагу?

Нам важно знать».

«Тогда пошли кого-нибудь из своих людей – того, кто не участвовал в похищении араба. Их контрразведка уже вовсю этим занимается. Кафка арестована, и её главный сообщник тоже в тюрьме. Что ты получишь, если станешь нелегалом? Если Лондон думает, что ты сможешь это провернуть, Бобби, у них есть коллективный случай краниально-ректального проникновения».

'Что?'

«Они засунули головы в задницы. Они сумасшедшие, и ты тоже».

«Но мы в долгу перед Розенхартом».

Грисвальд начал грозить ему пальцем, прежде чем он закончил: «Нет, Бобби, нет! Нет! Нет! У этого человека был шанс уйти, но он им не воспользовался».

У него ещё есть время уйти, но он не уйдёт из-за своей девушки. Если у них там Абеляр и Элоиза, это не твоя ответственность.

«Да, но брат мёртв, а Занк творит свои дьявольские дела с Кафкой и Бирмейером. Мне нужно разобраться с этим».

«Ради всего святого, не будь простаком. Мы получили то, что хотели, и ты отлично справился. Только не говори мне, что пойдёшь им помогать».

«Если я смогу, я это сделаю».

«Нет, иди и послушай, что он говорит, но не подходи близко к этой проклятой тюрьме.

Ты не рыцарь в доспехах, Бобби. Ты — офицер разведки, на котором лежит ответственность.

«А что, если Советы действительно могут нам что-то предложить?»

«Это другое дело. Советы заботятся о себе. Никогда не забывайте об этом. Этот парень в Дрездене — мелкая шишка. Что он может предложить?»

«Доступ», — ответил Харланд более раздраженно, чем намеревался. «Доступ к файлам Штази. Там всё запуталось. Розенхарт фактически наставил меня на этого парня, пока мы разговаривали. Очевидно, он был как-то в этом замешан».

Он много знал об арабе и жил в том же городе, что и Миша.

«В любом случае, там все меняется каждую минуту, и я хочу услышать, что он скажет».

Грисвальд поставил чашку с кофе и оглядел кабинет Харланда с плохо скрываемым смущением богатого родственника.

«Мы его приводим в порядок», — сказал Харланд. «Работа начнётся на следующей неделе. Мне удалось это сделать после того, как араб начал кашлять, выдавая всю свою сеть».

«Вы хотите сказать, что глава резидентуры СИС должен рисковать жизнью, задерживая террориста на коммунистической земле, прежде чем правительство Ее Величества согласится на простую покраску?»

«Маляра нужно привезти из Лондона. Мы очень заботимся о безопасности. Местным жителям туда не разрешается входить без предварительного разрешения».

«В нашем бизнесе всё непросто. И эта твоя идея — безумие. Не делай этого».

Харланд посмотрел на друга. «Это может быть что-то грандиозное. У меня такое предчувствие. Я знаю, что что-то произойдёт».

Грисвальд опустился на стул и снисходительно посмотрел на него. «Что ж, ты был прав насчёт араба, ты был прав, что пошёл на поводу у Кафки. Так что, может быть, ты что-то задумал. Может быть…» Он встал и протянул руку в странном прощальном жесте. «Если ты действительно найдёшь горшочек с золотом в конце коммунистической радуги и умудришься не попасть под арест, включи меня, Бобби».

«Конечно, — сказал Харланд, глядя на свой новый пресс-пропуск и паспорт на имя Филипа Ливерседжа. — Но только после того, как я получу свою долю прибыли от хаоса».

Ночью Розенхарт ехал в Лейпциг. В газетах о нём появилась ещё одна заметка, в которой говорилось, что он, предположительно, бежал из страны. Он не знал, считать ли это признаком того, что Штази прекратила его поиски, или же это Занк подбросил ему эту историю, чтобы усыпить бдительность и заставить совершить ошибку.

Он прибыл в 2:30 ночи, припарковался неподалеку от дома Курта Бласта и принялся стучать кулаком в дверь. В левой руке он держал пистолет на случай, если люди Занка поджидают его по ту сторону.

Он услышал шорох за дверью и увидел глаз, прижавшийся к просверленному в дереве отверстию. «Кто там?» — раздался голос Бласта.

Розенхарт попросил впустить его и сказал, что он один.

Бласт поразмыслил несколько секунд, затем начал открывать несколько замков и повернул ключ.

«Мне нужна твоя помощь, Курт», — сказал Розенхарт, прежде чем за ним закрылась дверь. «Ульрика в тюрьме, и я попытаюсь её вызволить».

«Какой именно?» — спросил Бласт, потирая один глаз костяшкой пальца, а другим глядя на пистолет.

«Хоэншёнхаузен».

«Чёрт. Это нехорошо». Он начал приходить в себя. «Я всё думал, что с ней случилось. Она исчезла почти три недели назад».

«Большую часть этого времени мы были вместе. Они забрали её, когда она вернулась на демонстрацию в понедельник. Они ждали её».

«Чёрт, Хоэншёнхаузен. Бедная женщина. Она чуть не отсосала мне окончательно».

«Ты был там? Ты мне этого не сказал!»

«Примерно три недели назад мне дали шесть месяцев за то, что я написал песню о Народной армии. Я же тебе об этом рассказывал».

«Нет, вы просто сказали, что у вас были некоторые проблемы».

«Я понятия не имел, где я, чёрт возьми, нахожусь. Они же тебе не говорят. Я мог быть где угодно, даже в Сибири. Ночью было так чертовски холодно. Единственными, кого я видел, были мои двое допрашивавших. Они просверлили дырки в моём мозгу, а потом помочились в них. Мне потребовалось два года, чтобы избавиться от депрессии. Тогда я и взял себе новое имя. Видите ли, Курт Бласт никогда не был ни в Хоэншёнхаузене, ни в Баутцене. А вот Ханс-Йозеф Хух — да».

«Так Курт Бласт мне поможет?» — спросил Розенхарт.

«Что вы хотите, чтобы я сделал?»

«Я хочу, чтобы ты нас туда и обратно отвез. Всё остальное я сделаю сам. Я подделаю документы об освобождении: удостоверения личности. Мне нужна твоя фотография, где ты был тогда».

«А что будет, если они им не поверят? Что нам тогда делать?»

Мы заперты в Хоэншёнхаузене, нам грозит двадцатилетний срок.

Каторжная работа – или что похуже. Руди, я не выдержу этого срока. Я не смог бы выдержать и недели в этом месте. Ты слишком многого от меня требуешь. Он уселся на ящик, накрытый куском красной ткани, и начал делить табак из сигареты, которую ему дал Розенхарт, на две пачки. Скрутив две самокрутки, он раскурил одну, а другую засунул за ухо.

«Вы были в Хоэншёнхаузене, поэтому знаете его планировку».

Курт не ответил, но подошёл к проигрывателю с сигаретой, прилипшей к нижней губе, и выбрал пластинку. Он выпрямился и ждал, не двигаясь, пока не услышал первые такты трио Бетховена «Эрцгерцог».

«Я мало что помню о Центральной исправительной тюрьме для политзаключённых», — он намеренно произнёс название Хоэншёнхаузена. «Каждый этаж выглядит одинаково. Каждая комната выглядит одинаково. Каждый светильник, табурет, стул и стол стоят на одном и том же месте в каждой комнате. В этом месте есть какая-то бесконечность — бесконечно повторяющиеся формы, люди и предметы».

Это как кошмарный фильм или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что тот факт, что я был заключённым, не имеет для вас никакого значения. Меня привезли туда ночью, и я ушёл ночью. Я никого не видел, кроме мужчины в фургоне, и он отвернулся от меня, когда меня выводили. Это было похоже на что-то из Кафки.

Розенхарт мрачно усмехнулся, увидев иронию выбранного Ульрикой кодового имени.

«Ты знаешь, что Ульрика очень, очень смелая женщина», — тихо сказал он.

«Что она сделала?»

«Я не могу сказать тебе, пока не удостоверюсь, что ты на это подписался», — он помолчал.

«Послушай, Курт, я бы не стал тебя спрашивать, если бы был кто-то другой, к кому я мог бы обратиться.

Но это не так. Я знаю, что могу положиться на тебя в трудной ситуации.

«А что, если нам удастся её вытащить? Что тогда?»

«Я собираюсь взять её с собой на Запад. Ты тоже можешь поехать. Ты создаёшь для себя новую жизнь: Курт Бласт, писатель и музыкант. Используй весь свой талант».

Он встал и потянулся. Розенхарт отметил его стройную, стройную фигуру рок-звезды и задумался, почему в жизни Курта Бласта нет никаких свидетельств о наличии девушки.

«Хорошо, я сделаю это», — вдруг сказал он. «Но надеюсь, мои нервы не сдадут, когда мы будем внутри. У тебя есть другой пистолет? Я лучше застрелюсь, чем меня арестуют».

«Нет, но я думаю, мы сможем его раздобыть».

«Тогда, пожалуй, я в деле. Я люблю эту женщину почти так же сильно, как и ты, но, конечно, не так сильно», — добавил он, смущённо взглянув на Розенхарт. «Она много раз помогала мне за последние два года. Она кормила меня, когда я был на мели; поддерживала мой рассудок, когда я был в депрессии. Знаете, что там делают с политическими заключёнными?»

Розенхарт поднял руку. «Там был мой брат. Он умер там, его тело сожгли, а теперь обвиняют меня в его убийстве. Я знаю, что…

«они способны».

Он кивнул. «Они разобрали меня на части, разобрали мою личность. Я не знал, кто я, что думаю обо всём, когда вышел из Баутцена, и это потому, что меня размягчили в Хоэншёнхаузене. Ульрика собрала меня заново. Никаких психиатров, ничего подобного. Просто Ульрика говорила, была естественной и весёлой. Я обязан ей своим рассудком, а возможно, и жизнью».

Через час они отправились на юго-восток, в поместье Клаусниц. Он разбудил Фламменсбека и рассказал ему об Ульрике. Старик стиснул зубы и настоял на том, чтобы проводить их в убежище. Они без труда взломали внешние замки, затем разбили новые петли на клетке и доски, которые были кое-как прибиты к передней части оружейного ящика. Розенхарт взял три пистолета и набил карманы патронами.

«Похоже, ты планируешь какую-то битву», — сказал Курт.

«Нет, но два орудия с большим боезапасом у каждого означают, что мы сможем пробиться с боем, если понадобится».

'Иисус.'

«Ты знаешь, как справляться с такими штуками?»

«Я служил в армии. Более того, я был лучшим в полку по стрельбе из АКС-74. Меня даже хотели сделать офицером Грепо и поставить на Берлинской стене, чтобы расстреливать беглецов, но потом я обнаружил, что не могу попасть в цель».