«Топор моему замерзшему морю», — наконец прошептала она, поглаживая его по спине.

На следующее утро он увидел её стоящей в огромной старой ванне, наклонившейся с ведром, чтобы зачерпнуть тёплую воду, которую они нагрели на плите. Теперь им было легко. Когда она выливала на себя ведро, свет от пёстрых стёкол ванной падал на её стройное белое тело. Он наблюдал за ней несколько раз, прежде чем она заметила его улыбку и плеснула в его сторону водой. «Что такое?»

«Просто я представил себе картину — картину Рембрандта, изображающую его жену Саскию именно в этой позе. Знаете такую?»

«Нет». Она вышла из ванны и завернулась в простыню, которую они использовали вместо полотенца. «Я помню тот самый момент, когда я полностью влюбилась в тебя. Это было, когда ты посмотрел на ту птицу у телефонной будки и заговорил о своём брате. А когда это было для тебя?» — довольно серьёзно спросила она.

«В тот первый день в кафе я что-то почувствовал, но не поддался соблазну».

«Что!» Она подошла и ущипнула его за ногу. «Боже, как я люблю тебя. Я никогда раньше не говорила тебе этого так серьёзно, и это так здорово – иметь возможность…

«Скажи это без обычных сомнений и оговорок. Я как подросток. Я таю от удовольствия, когда смотрю на тебя».

Он взял её руки и не отпускал. «Могу сказать лишь одно: я никогда не любил женщину так, как люблю тебя. Честно говоря, я едва верил в существование такого состояния. Я…» Он искал нужные слова. «Твоя неистовая слава, твоя убеждённость и упорство, твоя блестящая, эксцентричная храбрость и твоё прекрасное, прекрасное тело, которое оставляет меня беспомощным от желания. Ты просто переполняешь меня, Ульрика».

Она держала его руку и гладила её, и в её глазах светилось удовольствие. «Это уже слишком», — сказала она.

«Спячка подходит к концу», — сказал он.

Позже он дошёл до дома Шварцмеера и снова проник внутрь. Он позвонил Харланду, и его быстро соединили с Эльзой. Они проговорили пятнадцать минут, в том числе и долгие, мучительные паузы. Он не рассказал ей о кремации, решив, что она не готова выслушивать о последнем унижении, которое восточногерманское государство причинило её мужу. Позже ему придётся сказать ей, что ей не над чем рыдать, и Конраду негде лежать. Он прочитал ей письмо Конрада – то самое, над которым так много плакал в предыдущие дни, – и извинился, что не передал его ей раньше.

Она слушала молча, а когда он дочитал, сказала, что Конрад никогда не писал ничего более выразительного, чем его благородство и щедрость. Она рассказала ему, что Харланд приезжал к ним три дня подряд и открыл для неё банковский счёт. Она связалась с Идрисом и устраивала для него гостевую визу. Он был так добр к Кристофу и Флориану, что она хотела, чтобы он остался на несколько недель и помог им обустроиться. Он попрощался и сказал, что приедет к ней, как только позволят обстоятельства, – странная фраза, которую она не стала переспрашивать, потому что была слишком занята, напоминая ему об осторожности.

Он закурил сигарету и виновато подумал, как много он мог бы сделать, если бы выпил.

Он посмотрел на стул, на котором рухнул, и отогнал эту мысль прочь. Было слишком рано, и он был слишком стар, чтобы продолжать так себя вести. Через несколько недель ему стукнет пятьдесят.

Он снова взял телефон и набрал номер, указанный на клочке бумаги, выпавшем из его кармана вместе с письмом Конрада, — номер, который поляк оставил Эльзе.

«Это доктор Руди Розенхарт», — сказал он, когда на звонок ответили.

«Это хорошо, — сказал мужчина по-немецки. — Мне нужно встретиться с вами или вашим братом по очень важному делу».

Розенхарт перевел дух. «Мой брат умер». На другом конце провода повисла тишина. «Алло? Вы здесь? Мой брат умер почти четыре недели назад».

«Мне очень жаль слышать эту новость. Это трагедия, это просто шок».

«Могу ли я вам помочь?»

«Это деликатный вопрос... э-э... мне нужно поговорить с вами лично. Я не могу говорить об этом по телефону. Это касается вашей родной матери».

«Моя родная мать? Зачем вам говорить о ней…» Он остановился и присел. В дальнем конце дома за окном просунулась макушка мужчины. «Я не могу сейчас говорить», — прошептал он.

«Мне очень важно поговорить с вами, как ради вас, так и ради меня».

«Не сейчас», — прошипел Розенхарт и положил трубку.

Он вытащил пистолет из кармана, снял предохранитель и проверил обойму, затем бесшумно подполз к одному из окон и выглянул. Он предположил, что мужчина пришёл со стороны склада, и тогда он бы знал, что там кто-то был. Он молча ждал, а затем услышал шум слева. Кто бы это ни был, он скоро заметит сломанную дверную щеколду и попытается выяснить, в чём дело. Мысленно проклиная свою глупость, он встал и вышел на веранду, где уселся на край одного из плетёных стульев. Через секунду-другую из-за угла дома показался крупный мужчина. У него был пивной живот, мощная, медлительная походка и довольно злобный, неумный взгляд. Это был явно Дюррлих, вернувшийся после поездки на «Шварцмеере» в Берлин.

«Доброе утро», — весело сказал Розенхарт. «Кажется, мы не имели удовольствия».

Дюррлих комично опешил: «Кто ты, чёрт возьми, такой?»

«Я мог бы задать вам тот же вопрос».

«У меня есть право быть здесь. У тебя — нет».

«Не будь так уверен. К тому же, у меня есть пистолет, и я без угрызений совести снесу тебе голову».

Похоже, это не произвело на мужчину никакого впечатления. Он спустился с лестницы и упер руки в бока. Он задыхался и вспотел от ходьбы.

«Я серьёзно», — спокойно сказал Розенхарт. «Убить тебя было бы неплохим началом дня».

Мужчина это осознал. «Что я тебе сделал? Ты находишься на территории Министерства государственной безопасности. Это часть запретной зоны».

Максимальное наказание за незаконное проникновение — десять лет. Это вы виноваты.

Он помолчал и прищурился, глядя на Розенхарта. «Я тебя знаю. Ты тот человек, которого они привезли сюда в сентябре. Тебя держали взаперти в одном из гостевых домов».

«Это просто показывает мне, какой ты глупый, не так ли? Ведь если бы ты хотел уйти от ответственности этим прекрасным утром, ты бы не сказал, что знаешь, кто я такой». Он поднялся и приблизился к нему, держа в руках обе руки.

«У тебя есть выбор: ты можешь умереть или сотрудничать со мной. Что выбрать?»

«Здесь есть и другие офицеры. Вам это с рук не сойдет».

«Позвони им. Устроим вечеринку», — Розенхарт махнул пистолетом в сторону склада.

Мужчина ничего не сказал.

«Вы все пропали. Скоро останетесь без работы. Лучше сделайте, как я говорю, и спасите свою жалкую жизнь. А теперь идите к складу, неся это над собой». Он придвинул к краю веранды тяжёлый дубовый стул из столовой, который Дюррлих неохотно поднял над головой.

Когда они вошли, Розенхарт усадил его на стул спиной к клетке. «Бургундское или бордо? Нет, у меня есть то, что вам нужно. Здесь есть отличный бренди». Он взял бутылку, сбил крышку, ударив её о дверцу клетки, и протянул её Дюррлиху. «Боюсь, стакана нет, так что вам придётся быть осторожнее, чтобы не порезаться».

Дюррлих начал пить. Когда он осушил бренди, Розенхарт дал ему бутылку вина, а затем портвейна, но Дюррлих уже выглядел довольно бледным. Розенхарт подождал ещё сорок пять минут, прежде чем тот откинулся на спинку стула, пуская слюни и стоная. Он заставил его выпить

Ещё немного портвейна, затем связал ему руки и ноги и надёжно привязал к клетке. «Если бы я был менее милосердным человеком, я бы заткнул тебе рот», — сказал он. «Но я думаю, что в ближайшие часы тебе понадобится твой рот».

Дюррлих покачал головой. «Пожалуйста... нет...»

«К тому времени, как ты придёшь в себя, я уже перейду границу. Я прощаюсь с этим подобием страны. Так что можешь забыть о том, чтобы преследовать меня». Он захлопнул дверь и направился к замку.

Погрузка «Вартбурга» и прощание с Фламменсбеком заняли не более пятнадцати минут. Фламменсбек рассказал им о местечке в горах, где они могут остановиться у своего друга по имени Краль. Он сказал, что ближе к вечеру найдёт Дюррлих под предлогом выполнения заказанных ремонтных работ.

Прежде чем сесть в машину, Ульрике обнял его и расцеловал в обе щеки. Глаза старика наполнились слезами. Он был так рад, что они были там, что даже не мог выразить словами. Это было лучшее время за много лет, сказал он.

OceanofPDF.com

33

Выигранная битва

Следующие несколько дней они провели, осматривая места его детства – дом, некогда принадлежавший семье Розенхарт, школу и спортивную площадку, где играли сыновья Розенхарт, и, наконец, последний дом Конрада, от которого теперь веяло унынием и безлюдьем. Они разбили лагерь, спрятались в амбарах и однажды ночевали у друга Фламменсбека, Краля, который, не задавая вопросов, преподнёс ему две бутылки выдержанного бургундского и кувшин сливовицы Фламменсбека. Поездка не только помогла Ульрике рассказать о своём прошлом, но и помогла Розенхарту определиться с самим собой после смерти Конрада. Он понимал, что прощается со всем этим, решив отправиться в «Остальное на Западе».

Они сидели на вершине долины воскресным днём, когда Розенхарт повернулся и коснулся её щеки тыльной стороной ладони. «Выходи за меня замуж и пойдём со мной», — внезапно сказал он. «Мы без проблем перейдём границу».

«Я не могу».

«Что ты имеешь в виду под «нельзя »?»

«Иду с тобой».

«Но ты выйдешь за меня замуж?»

Она кивнула. «Конечно, Руди, конечно, пойду». Она улыбалась, но говорила об этом как ни в чём не бывало. «Но я должна пойти на завтрашнюю демонстрацию. Я слишком много пропустила. Это моя судьба — остаться в Лейпциге и довести дело до конца».

Он положил руку ей на плечо и вытянул шею, чтобы увидеть ее глаза.

«Чаще всего судьба человека — это то, что он сам выбирает. Но если ты решишь пойти в Лейпциг, я тоже пойду и промарширую в последний раз. Тогда я хочу, чтобы ты…

«Подумай о том, чтобы уйти со мной. Потому что это — мы, ты и я — теперь твоя судьба».

Она наблюдала за гусями, которые нервно бродили по полю внизу, а овчарка бежала и прижималась к земле позади них. «Я подумаю об этом», — сказала она.

«Ехать сейчас в Лейпциг — большой риск».

Она поджала губы и повернулась к нему с совершенно решительным взглядом. «Риска нет. А даже если и есть, я должна быть там. Слушай, я позвоню Бирмайеру».

«Его телефон будет прослушиваться».

«Сомневаюсь, но я не буду говорить. Просто посмотрю, ответит ли он. Если ответит, мы поймём, что всё в порядке. Он поймёт, что это я».

Позже она дважды набрала номер в Берлине и дождалась трёх гудков, прежде чем повесить трубку. В третий раз она жестом подозвала Розенхарта, чтобы тот приложил ухо к трубке. Они оба услышали, как Бирмайер сказал: «Хуренсон» –

сукин сын - перед тем, как повесить трубку.

«Хорошо. Хюрензон — это наш код, означающий «всё чисто». Мы завтра едем в Лейпциг». Она помолчала. «Ну, я еду. Не знаю, как ты».

«Конечно, я приду», — сказал Розенхарт.

В ту ночь они остановились в хижине над высокими, спокойными водами озера, где они с Конрадом проводили столько времени, лежа на животе, наблюдая за колюшками летом, а зимой дурачась с одноклассниками на ледяной горке. Это, без сомнения, было место, которое он любил больше всего, ведь именно здесь его разум впервые соприкоснулся с природой, страсть, которая с годами стала контрапунктом его учёбы, побуждая его к уединению и созерцанию.

Они развели костёр возле хижины, прижались спинами к её деревянному борту и укрылись пледами и спальным мешком. Озеро, казалось, сохраняло свет до самой ночи, а над ними сквозь холодную зимнюю дымку, окутавшую горы в сумерках, сияла одна-две звёзды. Розенхарт вспомнил несколько строк, которые он сознательно запомнил в молодости, и сбивчиво проговорил их на родном английском.

«Эти прекрасные формы, из-за долгого отсутствия, не были для меня тем, чем пейзаж для глаз слепого: Но часто, в одиноких комнатах и «середине

шум городов и поселков, я обязан им в часы усталости, сладкими ощущениями.

Ульрика с любопытством посмотрела на него. «Кто это написал?»

«Уильям Вордсворт. Он выражает мои чувства к этому месту».

«Вы восхищаетесь англичанами?»

«Они убили мою мать своими бомбами, хотя для неё, Конрада и меня это, вероятно, было милосердным избавлением. И они, должно быть, разделяют часть ответственности за смерть моего брата. Мне всегда нравились англичане, но не то удовольствие, которое они получают от собственного дилетантства. Как сказал Конрад, они — единственные европейцы, довольствующиеся невежеством».

Вскоре Ульрика уснула, прижавшись к нему. Он долго не спал, осторожно двигаясь, чтобы не потревожить её, когда делал глоток из последней бутылки вина Шварцмеера или закуривал сигарету.

Потом он тоже уснул.

Они выехали рано утром следующего дня и нашли телефон. Ульрика позвонила нескольким друзьям, а вернувшись к машине, едва сдерживала себя. Руководство находилось в состоянии паралича и не знало, как реагировать на народное движение и на обостряющиеся экономические проблемы страны. В тот же день «Демократическое пробуждение» должно было оформиться в политическую партию, и хотя Штази пыталась формировать революцию, внедряясь в новые политические группы, никто не обращал на них внимания. В повседневной жизни Лейпцига их почти не было видно. По всей Восточной Германии народ находился в состоянии постоянного и открытого неповиновения властям: демонстрации по образцу лейпцигских проходили во всех крупных городах.

И они были мирными. Ни одного случая вандализма не было зафиксировано.

Никакого насилия не было.

«Зверь ещё не убит, — сказал Розенхарт. — Я серьёзно: сегодня вечером нам нужно быть осторожными».

«Как они найдут меня среди ста тысяч человек?»

«Тем не менее, они могут за нами следить, поэтому я думаю, нам следует держаться порознь».

В Лейпциге Розенхарт припарковалась в нескольких кварталах к северу от своего дома и направилась прямо к церкви Святого Николая. Когда они прибыли, у входа собралась огромная толпа…